“Я жена академика Сахарова. Моя мать – еврейка, отец – армянин”

12 июля, 2016 - 13:49

Пять лет назад, летом 2011 года, ушла из жизни легендарная диссидентка Елена (Лусик) БОННЭР, супруга великого ученого Андрея Сахарова. Ее отец и отчим были армяне – Левон Кочаров и  Геворк Алиханов, она никогда не таила своего армянско-еврейского происхождения.

Предлагаем отрывок из книг Зория Балаяна “Уроки Спитака” и “Карабахский дневник”, в которых он вспоминает о пребывании супругов в Армении, их отношении к Карабахскому конфликту, а также отрывки из книги воспоминаний ученого “Горький, Москва, далее везде”. Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич прожили вместе 18 лет — они были неразлучны. Неразлучная пара мужественных и честных людей...

Зорий Балаян

ВЕРТОЛЕТ ЛЕТИТ В СПИТАК

...За пять дней до землетрясения в газете “Гракан терт” я опубликовал на целую полосу очерк об академике А.Д.Сахарове. Впервые я встретился с “отцом советской водородной бомбы” в 1970 году. Приехал к Сахарову с Камчатки, где я тогда работал врачом. Не собираюсь, конечно, пересказывать содержание очерка, но и упомянул о нем не все. Не раз встречался с академиком. Был у него уже на новой квартире летом восемьдесят восьмого. Звонил много раз. Звонил он мне, звонила жена его Е.Г.Боннэр. Время было более чем горячее. Все обещал, что приедет в Ереван. Но потом твердо сказал, что до Нового года никак не получится. Намечается поездка за рубеж. И вдруг звонок из Москвы Галины Старовойтовой: “Вместе с Сахаровым вылетаем в Баку. Оттуда намерены приехать не только в Ереван, но и Карабах”.

Три дня я путешествовал с академиком. Побывал и в Карабахе. Летали в зону бедствия. Я вел вечера встречи Сахарова и его соратников с беженцами из Азербайджана в Ереване и Степанакерте. Но сейчас хотелось бы вкратце рассказать лишь о поездке в Спитак.

В десять утра Як-40 вылетел из Степанакерта и взял курс на Ленинакан. Там нас уже ждали машины, отправленные из Академии наук республики. На машинах должны были из Ленинакана доехать до Спитака, посетить несколько сел и вернуться вечером в Ереван. За маршрут, так вышло, отвечал я. Одно четко усвоил: “Кровь из носу — на следующий день Сахаров должен быть в Москве. Вечером у него там важная встреча”. Через тридцать минут летчики пригласили меня в кабину и передали, прямо скажем, дурную весть: “Ленинакан не принимает. Перевал закрыт”.

— Это плохо, — сказал Андрей Дмитриевич, когда я сообщил ему и его спутникам о закрытом перевале. Переживала и Галя, у которой были назначены встречи в Москве.

— Что-нибудь придумаем, — добавил я.

— Дело в том, что никак нельзя мне вернуться, не побывав в районе, пострадавшем от землетрясения. И в Москве меня ждут завтра.

— Что-нибудь придумаем, — повторил я.

За долгие годы пребывания на Камчатке я по запаху воздуха научился предугадывать погоду. И по свежему запаху снега, запорошившего аэропорт “Эребуни”, я знал, что к вечеру нагрянет пурга. Но до вечера еще далеко. Сиротливо ежились у Як-40 Сахаров и пятеро, как говорится, сопровождающих его лиц. Никто, разумеется, нас не встретил, кроме начальника отдела перевозок “Эребуни”. Ибо те, кто должны были встретить, уже были в Ленинакане. Вдруг я заметил, как в ста метрах от нас группа людей возится у вертолета.

— Эврика! — закричал я.

— Что-то придумал уже? — не без иронии спросил академик.

— Андрей Дмитриевич! Спросите меня: “Что это там за вертолет? Куда он собирается?”

— Что это там за вертолет? Куда он собирается? — поддержал игру академик, ежась от холодного ветра.

— Вертолет этот летит в Спитак. Он везет в два села груз. Продовольствие. Промтовары. И без задержек вернется в Ереван. Если не верите, пойдемте спросим.

Гурьбой направились к вертолету, который, судя по всему, вот-вот уже должен был подняться в воздух. Дошли мы к дающему команды грузчикам молодому пилоту, близкому мне человеку, если не сказать, приятелю. Степе Никогосяну. Попросил Андрея Дмитриевича повторить вопрос, который он давеча задавал мне. Каково же было его удивление, когда Степан слово в слово повторил “мой” ответ.

— Сговорились, — сказал академик.

— Сговорились, — поддержали его Елена Георгиевна и Галя.

— Не сговорились, а рассчитал. Ленинакан закрыт. Значит, остается один маршрут — трасса, проходящая между четырехглавой горой Арагац и одноглавой Ара. Трасса эта ведет в Спитак. Раз вертолет берет груз, значит везут его в ближайшие села, ибо в Спитак все и вся везут в основном машинами и даже по железной дороге. Тут куда важнее другое. Как нам стать пассажирами? По инструкции не положено.

— Ты же обещал что-то придумать?

— А я уже придумал. Мы сейчас составим список в двух экземплярах. Один оставим начальнику отдела перевозок, предварительно показав ему наши билеты до Ленинакана, другой список оставим, как это положено, на борту. Маршрут мы не нарушим. В чем-то даже поможем пилотам. По крайней мере поможем разгружаться.

— Как все это называется? — спросила Боннэр.

— Все это называется перестро

йка. Согласен ли со мной командир корабля? — спросил я.

— Согласен, — сказал командир.

— Согласен, — повторил второй пилот Самвел Манвелян.

— Согласен, — повторил товарищам бортмеханик Ашот Бабаян.

Вскоре мы устроились среди ящиков и мешков. И после громкого “От винта!” поднялись в воздух.

Никого возле вертолета не было, когда послышалось привычное “От винта”. Винты медленно набирали обороты. Ветер от них разгонял по полю пустые коробки, бумаги, снежную пыль. Я вспомнил молодую мать десятерых детей. В ушах прозвучали слова ее проклятия. И потерял сознание. Впервые со мной случилось такое. Потом мне сказали, что привела меня в чувство Елена Георгиевна.

Мне было плохо. Что же это такое? Ведь получается, что виноваты люди, которые от доброго сердца оказывают помощь. Виноваты потерявшие родных и близких. Оставшиеся без крова. Решившиеся остаться в селе, хотя им предлагали на время выехать, устроиться в пансионатах, в домах отдыха, пока восстановят село. Но они остались. И вдруг такое. Успокоил меня академик Сахаров. Он по-своему оправдал их: “Они-то потом поделятся между собой с тем, что растащили по домам. Их обозленными сделала не столько стихия, сколько неорганизованность. А неорганизованность куда страшнее, чем мародерство”.

Понимаю, тяжело всем: и государству, и народу, и живым, и мертвым. Похоронить десятки тысяч мертвых — это же надо пережить. Отправить сто пятьдесят тысяч школьников и их родителей за пределы республики — это же надо организовать. Приютить шестьсот тысяч оставшихся без крова — это же нелегко. Но создается такое впечатление, что в пятидесяти восьми полностью погибших селах не осталось вообще людей, что в трехсот сорока двух полуразрушенных селах жители спокойно ночуют в полуразрушенных домах. Вот на первых порах и не вспоминали о них. Самое удивительное, что помощь действительно оказывается. Помощь реальная. Только прав Сахаров, не хватает организованности. По одному, всего лишь по одному толковому человеку на каждое село — и все было бы в порядке. Не так уж много людей осталось в деревнях. Можно составить список. Нужно знать конкретно, в чем нуждается не только в целом село, но и конкретно та или иная семья, тот или иной человек. Можно заказать все, что нужно. Благо, все что нужно, имеется на складах в Ереване, в десятках других городов. Была бы организованность четкая, глядишь, и разговоров было бы меньше вокруг проблемы распределения.

Вертолет приземлился на небольшой открытой площадке Спитака, обрамленной руинами. Пустырь, по-видимому, служил в качестве спортивной площадки для школы до седьмого декабря. Там, наверное, за девяносто семь дней до землетрясения, первого сентября были выстроены первоклассники на свою первую линейку. Да, рядом с пустырем была школа. В развалинах мы насчитали более ста школьных портфелей. Пионерские галстуки, книги, тетради. Андрей Дмитриевич нагнулся и поднял тоненькую синюю тетрадь. Дрожащими руками стал листать ее. Тетрадь по математике. Неровным почерком выведены слова и цифры и оценка красными чернилами “5”. Академик платком вытер слезы, предварительно приподняв очки.

— Придет время, и локти будем кусать, — сказала Елена Георгиевна. — Так было после войны. Тут бы группе студентов из Еревана собрать все эти вещи, систематизировать. Потом ведь понадобится для музея. Нам надо уже сейчас подумать об уроках Спитака для будущих поколений.

К нам подошел человек лет тридцати. Разговорились. Узнали, что его сынишка погиб в этой самой школе. Почти все дети погибли, сказал он. Пригласил к себе в палатку, где устроились оставшиеся в живых члены семьи. Находились мы, как тут принято говорить, по другую сторону моста, который делит Спитак на две части. Здесь много частных домов. И у многих дети погибли в школах и дошкольных учреждениях. К нам навстречу шел мужчина небольшого роста, завидя которого наш спутник сказал: “При этом человеке я молчу. У него погибли трое детей и жена. И теперь часто можно видеть, как идет он от своего разрушенного дома к разрушенной школе. По той самой дороге, по которой ходили наши дети”.

Сахаров снова снял очки. Вытер платком глаза.

“ПОЧЕМУ ВЫ НЕНАВИДИТЕ АЗЕРБАЙДЖАНСКИЙ НАРОД, ЕЛЕНА ГЕОРГИЕВНА?”

Двадцать первое мая 1991 года. День рождения Андрея Дмитриевича Сахарова. Семьдесят лет. В Москву на Первый международный Сахаровский конгресс съехались делегации со всех континентов. Вступительное слово произнесла Елена Боннэр. В президиуме, кроме известных всему миру ученых и общественных деятелей из-за рубежа, — президент СССР М.Горбачев. Вечером я поехал к Елене Георгиевне на улицу Чкалова. Ехал и вспоминал ее слова, сказанные в битком набитом зале. Тогда я не знал, что они были переданы миру в прямом эфире. Она говорила о зверствах в Геташене и Мартунашене, о пожарищах в Гадрутском районе и Бердадзорском подрайоне. О депортации двадцати четырех армянских сел. Словом, о массовых нарушениях прав человека и в первую очередь о праве на жизнь. Слово ее прогремело как бомба, особенно если учесть, что звучало оно средь бела дня на весь мир.

Елена Георгиевна выглядела уставшей. Дома было много народу. Разноликие, разноязыкие. Пар от кофе, дым от сигарет, гул, гомон. Улучив момент, я сказал Елене Георгиевне, которую я, как и другие ее друзья и близкие знакомые, зову просто Люсей, что должен завтра же вернуться домой, ибо там положение становится совершенно критическим.

— Ты с ума сошел?! — повысила она голос...

— С нами воюет не Азербайджан, а Советская армия.

— Неужели ты не понимаешь, что с завтрашнего дня пойдут заседания по секциям. А ты включен в комиссию по массовым нарушениям прав человека, которую возглавляет баронесса Керолайн Кокс. И ты там должен выступить.

— Да пойми, Люся, все это для нас сейчас не так уж важно. Когда воюют Армения и Азербайджан — это война. Но когда с нами воюет Советская армия с боевыми генералами, боевыми вертолетами, танками, бронетехникой, регулярными частями, это уже результат преступной нашей политики.

— Политика делается в Москве. Я тебя должна огорчить.

— Меня уже невозможно огорчить. Дальше некуда.

— Все намного сложнее, чем ты думаешь. Сегодня во время перерыва, до начала концерта, я давала чай в президиуме, в том числе Горбачеву и Раисе Максимовне. Лицо президента было багровым. Я понимала, что причиной тому мои слова о последних событиях в Карабахе. Во время чая я рассказала историю, которую ты накануне по телефону мне поведал. О судьбе матери троих детей, да еще и беременной на девятом месяце. И все всматривалась в лица Горбачева и Раисы Максимовны. Когда я сказала, что на глазах у беременной женщины, троих детей и советских солдат азербайджанские омоновцы зверски убили ее мужа Анушавана Григоряна, а затем четыре дня не давали его похоронить, Горбачев изменился в лице. А вот супруга его продолжала пить чай. Откусила пирожное и спокойно так спросила: “Почему вы ненавидите азербайджанский народ, Елена Георгиевна?” Такая вот реакция на трагедию людскую.

Я от неожиданности поперхнулась. Напомнила им о нашей поездке с Андрюшей в Баку, где Везиров говорил, что земли без крови не дают. Короче, завтра с утра давай прямиком из гостиницы в Хаммеровский центр. Там будет заседать комиссия Кокс.

Андрей САХАРОВ

“ЗЕМЛЮ НЕ ДАРЯТ. ЕЕ ЗАВОЕВЫВАЮТ”

В Москве к нам пришла группа ученых, имея на руках проект разрешения армяно-азербайджанского конфликта. Это, конечно, сильно сказано, но действительно у них были интересные, хотя и далеко не бесспорные идеи. Они — это три сотрудника Института востоковедения (Андрей Зубов и еще двое, фамилии которых я не помню). Вместе с ними пришла Галина Старовойтова, сотрудница Института этнографии, давно интересующаяся межнациональными проблемами. Зубов, развернув карту, изложил суть плана.

Первый этап: проведение референдума в районах Азербайджана с высоким процентом армянского населения и в районах Армении с высоким процентом азербайджанского населения. Предмет референдума: должен ли ваш район (в отдельных случаях сельсовет) перейти к другой республике или остаться в пределах данной республики. Авторы проекта предполагали, что примерно равные территории с примерно равным населением должны будут перейти в подчинение Армении из Азербайджана и в подчинение Азербайджану из Армении. Они предполагали также, что уже само объявление этого проекта и обсуждение его деталей повернет умы людей от конфронтации к диалогу и что в дальнейшем создадутся условия для более спокойных межнациональных отношений. При этом они считали необходимым на промежуточных этапах присутствие в неспокойных районах специальных войск для предупреждения вспышек насилия. От Азербайджана к Армении, по их прикидкам, должны бы, в частности, отойти область Нагорного Карабаха, за исключением Шушинского района, населенного азербайджанцами, и населенный преимущественно армянами Шаумяновский район. Мне проект показался интересным, заслуживающим обсуждения. На другой день я позвонил А.Н.Яковлеву, сказал о том, что мне принесли проект, и попросил о встрече для его обсуждения. Встреча состоялась через несколько часов в тот же день в кабинете Яковлева. Я за вечер накануне подготовил краткое резюме достаточно пухлого и наукообразного текста проекта трех авторов. Именно мое резюме я первым делом дал прочитать Яковлеву. Он сказал, что как материал для обсуждения документ интересен, но безусловно при нынешних крайне напряженных национальных отношениях совершенно неосуществим. “Вам было бы полезно съездить в Баку и Ереван, посмотреть на обстановку на месте...” В это время зазвонил телефон. Яковлев взял трубку и попросил меня выйти к секретарю. Через 10-15 минут он попросил меня вернуться в кабинет и сказал, что говорил с Михаилом Сергеевичем — тот так же, как и он, считает, что сейчас невозможны какие-либо территориальные изменения. Михаил Сергеевич независимо от него высказал мысль, что будет полезно, если я съезжу в Баку и Ереван. Я сказал, что я хотел бы в качестве члена делегации иметь мою жену, остальные фамилии я согласую. Если нам будут оформлены командировки, мы могли бы выехать очень быстро.

...В состав группы, которой предстояла поездка в Азербайджан и Армению, вошли Андрей Зубов, Галина Старовойтова и Леонид Баткин от “Трибуны”, Люся и я. Встреча с Яковлевым состоялась в понедельник. Во вторник мы оформили командировки и получили билеты в кассе ЦК и уже вечером в тот же день (или, может, все же на следующий?) вылетели в Баку.

Нас поселили почти единственными постояльцами в большой, явно привилегированной гостинице. Ужинали мы в заново отделанном, сверкающем золотом зале (там же происходили и последующие трапезы, все бесплатно — за счет академии). На другой день — встреча с представителями академии, научной общественностью и интеллигенцией. Она произвела на нас гнетущее впечатление. Один за другим выступали академики и писатели, многословно говорили то сентиментально, то агрессивно — о дружбе народов и ее ценности, о том, что никакой проблемы Нагорного Карабаха не существует, а есть исконная азербайджанская территория, проблему выдумали Аганбегян и Балаян и подхватили экстремисты, теперь, после июльского заседания Президиума Верховного Совета, все прошлые ошибки исправлены и для полного спокойствия нужно только посадить Погосяна (нового первого секретаря областного комитета КПСС Нагорного Карабаха). Собравшиеся не хотели слушать Баткина и Зубова, рассказывавшего о проекте референдума, перебивали. Особенно агрессивно вел себя академик Буниятов как в своем собственном выступлении, так и во время выступлений Баткина и Зубова. (Буниятов — историк, участник войны, Герой Советского Союза, известен антиармянскими националистическими выступлениями; уже после встречи он опубликовал статью с резкими нападками на Люсю и меня.) Буниятов, говоря о сумгаитских событиях, пытался изобразить их как провокацию армянских экстремистов и дельцов теневой экономики с целью обострить ситуацию. Он при этом демагогически обыгрывал участие в сумгаитских бесчинствах какого-то человека с армянской фамилией. Во время выступления Баткина Буниятов перебивал его в резко оскорбительной, пренебрежительной манере. Я возразил ему, указав, что мы все — равноправные члены делегации, посланные ЦК для дискуссии и изучения ситуации. Меня энергично поддержала Люся. Буниятов набросился на нее и Старовойтову, крича, что “вас привезли сюда, чтобы записывать, так сидите и пишите, не встревая в разговор”. Люся не выдержала и ответила ему еще более резко, что-то вроде “Заткнись — я таких, как ты, сотни вытащила из-под огня”. Буниятов побледнел. Его публично оскорбила женщина. Я не знаю, какие возможности и обязанности действовать в этом случае есть у восточного мужчины. Буниятов резко повернулся и, не произнеся ни слова, вышел из зала. Потом, в курилке, он уже с некоторым уважением говорил Люсе: “Хоть ты и армянка, но должна понять, что все-таки ты не права”. Конечно, никакого сочувственного отношения к проекту Зубова и других в этой аудитории не могло быть, вообще никакого отношения, просто отрицалось существование проблемы.

В тот же день была не менее напряженная встреча с беженцами-азербайджанцами из Армении. Нас привели в большой зал, где сидело несколько сот азербайджанцев — мужчин и женщин крестьянского вида. Выступавшие, безусловно, были специально отобранные люди. Они рассказывали, один за другим, об ужасах и жестокостях, которым они подвергались при изгнании, об избиениях взрослых и детей, поджогах домов, о пропаже имущества. Некоторые выступали совершенно истерически, нагнетая опасную истерию в зале. Запомнилась молодая женщина, которая кричала, как армяне резали на куски детей, и кончила торжествующим воплем: “Аллах их покарал” (о землетрясении! мы знали, что известие о землетрясении вызвало прилив радости у многих в Азербайджане, на Апшероне даже якобы состоялось народное гулянье с фейерверком).

...Вечером к нам в гостиницу пришли два азербайджанца, которых нам охарактеризовали как представителей прогрессивного крыла азербайджанской интеллигенции, не имевшего возможности выступить на утреннем собрании, и будущих крупных партийных руководителей республики. Личная позиция наших гостей по острым национальным проблемам несколько отличалась от позиции Буниятова, но не столь кардинально, как хотелось бы. Во всяком случае Нагорный Карабах они считали исконно азербайджанской землей и с восхищением говорили о девушках, бросавшихся под танки с криком: “Умрем, но не отдадим Карабах!” На другой день нам устроили встречу с первым секретарем республиканского комитета КПСС Везировым. Большую часть встречи говорил Везиров. Это был некий спектакль в восточном стиле. Везиров актерствовал, играл голосом и мимикой, жестикулировал. Суть его речи сводилась к тому, какие усилия он прилагает для укрепления межнациональных отношений и какие успехи достигнуты за то недолгое время, которое он находится на своем посту. Беженцы — армяне и азербайджанцы — уже в своем большинстве хотят вернуться назад. (Это полностью противоречило тому, что мы слышали от азербайджанцев и, вскоре, — от армян. На самом деле, проблемы недопустимого насильственного возвращения беженцев, их трудоустройства и обеспечения жильем продолжают оставаться очень острыми до сих пор — написано в июле 1989 г.)

Мы спросили его, каково его отношение к нашему проекту. Он сначала высказался отрицательно — никаких проблем нет, все уже решено, ошибки исправляются; потом как бы перестроился и воскликнул: пусть будет один проект, тысяча проектов — мы все их рассмотрим. В конце встречи Люся сказала: “Сейчас у армян, о дружбе с которыми вы говорите, огромная национальная трагедия. Тысячи людей лишились близких, всего необходимого. Само существование нации находится под угрозой. Восточные люди славятся своей широтой, благородством. Так сделайте широкий шаг — отдайте им Нагорный Карабах — как дар другу в беде. Весь мир будет восхищен, на протяжении поколений этот поступок не забудется!” Лицо Везирова сразу изменилось, стало холодным и отчужденным. Он процедил: “Землю не дарят. Ее завоевывают”. (Может быть, он добавил: “кровью” — я не утверждаю, что так было сказано.) Мы просили его дать нам возможность после Азербайджана посетить Нагорный Карабах, с тем чтобы уже потом полететь в Армению. Везиров ответил, что наш полет в Нагорный Карабах из Баку нежелателен; мы должны прибыть туда из Еревана.

Везиров распорядился обеспечить нам билеты на самолет, и вскоре мы уже прибыли в Ереван. Формально у нас там была программа, аналогичная азербайджанской, — академия, беженцы, первый секретарь. Но в действительности вся жизнь в Ереване проходила под знаком случившейся страшной беды. Уже в гостинице все командированные были прямо или косвенно связаны с землетрясением. Только накануне уехал Рыжков — он руководил правительственной комиссией и оставил по себе добрую память. Все же, как мы вскоре поняли, в начальный период после землетрясения было допущено много организационных и иных ошибок, которые очень дорого обошлись. Конечно, не один Рыжков в том повинен. Одна из проблем, в которую мне нужно было в какой-то степени войти: что делать с Армянской АЭС? Страх аварии АЭС в огромной степени усиливал этот стресс, и его совершенно необходимо было устранить. В холле гостиницы мы встретили Кейлис-Борока, которого я уже знал по дискуссиям о возможности вызвать в нужный момент землетрясение с помощью подземного ядерного взрыва (за 2 месяца до этого я ездил на конференцию в Ленинград, где обсуждался этот вопрос). Кейлис-Борок спешил по каким-то делам, но все же коротко объяснил мне сейсмологическую обстановку как на севере Армении, где проходит один широтный разлом, на пересечении которого с другим долготным разрывом расположен Спитак, так и на юге, где другой широтный разрыв проходит недалеко от АЭС и Еревана. Честное слово, надо быть безумцем, чтобы в таком месте строить АЭС! Но это далеко не единственное безумство ведомства, ответственного за Чернобыль. Все еще не решен вопрос о строительстве Крымской АЭС. В кабинете президента Армянской Академии наук Амбарцумяна я продолжил разговор об АЭС с участием Велихова и академика Лаверова. При беседе присутствовала Люся. Велихов сказал: “При остановке АЭС решающая роль перейдет к электростанции в Раздане. Но там тоже сейсмический район, и возможно землетрясение с выходом станции из строя”. Люся спросила: “Сколько времени потребуется, чтобы вновь запустить в этом случае остановленные реакторы АЭС?” Велихов и Лаверов посмотрели на нее как на сумасшедшую. Между тем ее вопрос был не бессмысленным. В острых ситуациях пересматриваются границы дозволенного — Люся знала это из своего военного опыта.

В это время мы — Зубов, Люся и я — встречались с беженцами. Их рассказы были ужасными. Особенно запомнился рассказ русской женщины, муж которой армянин, о событиях в Сумгаите. Проблемы беженцев были аналогичны проблемам азербайджанцев. На другой день я встретился с первым секретарем ЦК Армении С.Арутюняном. Он не стал обсуждать проект. Разговор шел о беженцах, о том, что якобы некоторые готовы вернуться (я отрицал это), о трудностях устройства их жизни в республике после землетрясения. Я поднял вопрос об АЭС. Я также (или вернувшись в Москву, или, наоборот, до поездки — не помню) позвонил академику А.П.Александрову и просил при решении вопроса об Армянской АЭС учесть мое мнение о необходимости ее остановки. На беседе с Арутюняном был только я, без Люси и других. Около 12 дня мы все пятеро вылетели в Степанакерт (Нагорный Карабах), к нам также присоединились Юрий Рост (фотокорреспондент “Литературной газеты”, с которым у нас установились хорошие отношения) и Зорий Балаян (журналист, один из инициаторов постановки проблемы Нагорного Карабаха).

В Степанакерте нас у трапа самолета встретил Генрих Погосян, первый секретарь областного комитета КПСС (это его хотели арестовать азербайджанские академики), человек среднего роста, с очень живым смуглым лицом. На машине он отвез нас в здание обкома, где мы встретились с Аркадием Ивановичем Вольским, в то время уполномоченным ЦК КПСС по НКАО (после января — председатель Комитета особого управления). Вольский кратко рассказал о положении в НКАО. Он сказал: “В 20-х годах были сделаны две большие ошибки — создание Нахичеванской и Нагорно-Карабахской автономных национальных областей и их подчинение Азербайджану.

Перед выездом в Шушу Вольский спросил меня и Люсю, не откажемся ли мы от этой поездки: “Там неспокойно”. Мы, конечно, не отказались. Вольский сел с нами в одну машину, мы сидели втроем на заднем сиденье, а рядом с водителем — вооруженный охранник. Баткин и Зубов поехали в другой машине, тоже с охраной; Старовойтову и Балаяна Вольский не взял как слишком “одиозных”. У здания райкома, когда мы уезжали, толпилась группа возбужденных азербайджанцев. Вольский вышел из машины, сказал несколько слов и, видимо, сумел успокоить людей. Во время самой встречи Вольский умело направлял беседу и сдерживал страсти, иногда напоминая азербайджанцам, что они не без греха (например, напомнил о том, как женщины забили палками одну армянку, но этому делу не было дано хода; была еще страшная история, как мальчики 10-12 лет пытали электрическим током в больнице своего сверстника другой национальности и как он выпрыгнул в окно). Люся в начале встречи сказала: “Я хочу, чтобы не было неясностей, сказать, кто я. Я жена академика Сахарова. Моя мать — еврейка, отец — армянин” (шум в зале; потом одна азербайджанка сказала Люсе: “Ты смелая женщина”).

...Утром мы вылетели в район бедствия. По прибытии в Москву я немедленно позвонил Яковлеву, рассказал ему о том, что мы видели в Азербайджане, Армении и Нагорном Карабахе. Потом я и другие члены экспедиции представили наши впечатления в письменной форме. Кажется, они не очень заинтересовали руководство. Я высказал желание еще раз поехать в Армению вместе с Люсей, исключительно для того, чтобы участвовать в организации помощи. Я сказал об этом Рыжкову по телефону, и он вроде бы склонялся нас взять, но потом, возможно под давлением Горбачева, передумал.

Ваша оценка материала: 
Голосов еще нет

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.