Алик Сумбатов, “Мерседес” и бабули на скамейках

2 декабря, 2016 - 12:14

Читателям «НВ» знакомо творчество нашего автора Ануш Варданян (на снимке справа). Уроженка Петербурга, она живет в северной столице и известна в России как писатель и сценарист. Недавно вышла ее книга «Мой папа – сапожник и дон Корлеоне», фрагменты которой “НВ” печатала несколько номеров назад.

Она была посвящена «моему отцу, моему сыну и тому, что нас всех, надеюсь, объединяет». И хотя повествование ведется от лица безымянного молодого парня, сына сапожника, книга во многом автобиографична. Ануш Варданян в Ереване прожила школьные годы – училась в школе имени Камо – «аргентинской» школе, однако бывает здесь часто, поэтому книга написана с хорошим знанием армянских реалий периода независимости. Нижепубликуемые фрагменты о реалиах тех, кто подался на чужбину. Кто устоял там, честно зарабатывая кусок хлеба, кто не скатился в криминал, кто выдержал испытания, кто держится за свое армянскость... А еще отдельное спасибо тем, кто в эти трудные годы помогал родным и близким на Родине. В известной мере книга представляется документальной тоже, многое в ней узнаваемо - события, ситуации, диалоги героев.

«Моя Армения» - это в первую очередь моя бабушка и ее тавушские корни

«НВ» связалась с автором и попросила ее ответить на несколько вопросов.

- Ануш, как преодолеваете ностальгию по Армении, если, конечно, таковая имеется?

- «Моя Армения» - это в первую очередь моя бабушка и ее тавушские корни. Деревня Тавуш и мои детские впечатления о ней легли в основу романа «Мой папа – сапожник и дон Корлеоне». Так что моя ностальгия вполне сублимируется в текстах. Но ностальгия ли это? Тоски по родине у меня нет, ибо я не знаю, где моя родина. В Ленинграде, где я родилась и формально прожила большую часть своей жизни? В Ереване, где формально провела всего шесть лет и закончила школу? В бабушкиной деревне, о которой не могла не писать и не думать? Ностальгия – это сладкий яд моей цепкой памяти, волшебный порошок, благодаря которому я всегда могу вернуться в прошлое.

- Часто ли бываете на «формально-неформальной» родине?

- В Армении я бываю «нерегулярно», что ли. В последний раз прожила в Ереване почти десять месяцев, и это было невероятное время. Думаю, что об этом когда-нибудь напишу. Тут со мной произошел какой-то временной сдвиг – есть вся моя жизнь со всеми понятными «до и после», а есть этот год в Ереване – с осени 2015 до лета 2016. Я познакомилась с поразительными людьми, которых обуревают поразительные идеи, с людьми с внутренней чистотой, с душевной болью и со смелостью воплощать свои мечты.

- Контактируете ли с армянской общиной в Санкт-Петербурге или в Москве?

- Нет, с ними никаким образом не связана, хотя и по работе, и просто по жизни знаю многих очень достойных армян. К любой национальной общине примыкают чаще всего люди, покинувшие родину и приехавшие в действительно чужой край. У меня же такой проблемы не было.

- Что бы вы пожелали своим соотечественникам и читателям “НВ”?

- Не знаю, я просто невероятно признательна людям, которые меня читают. Для меня это большая честь, поэтому счастья всем, мира и смелости в поисках себя.

Продолжение. Начало в номере “НВ” от 24.11.16.



Питер. Первый взгляд

…Все получилось как-то бессмысленно, по-дурацки как-то получилось… Зачем нужно было переезжать посреди мрачной осени в холодный и темный город? В чем вообще был резон ехать в плывущий в туманной луже Петербург вместо того, чтобы водвориться в шумную и веселую Москву? Москва была бы в нашем случае оптимальным решением – в конце концов, она находилась южнее Петербурга, незначительно, но все же. В родительском решении читалась какая-то необъяснимая обида на все подряд, и почему-то на столицу Российской Федерации, хотя для Хачика Бовяна Москва еще не успела развернуться худшей своей стороной, т.е. вообще еще не успела зарекомендовать себя, но он решил наказать ее тем, что проехал мимо. Не знаю, как эту измену перенесла русская столица, но я был обижен, я был по-настоящему обижен, когда увидел из окна серые здания и пепельное небо. Самым ярким цветовым пятном оказался черный силуэт голого дерева. Оно торчало – неправдоподобно одинокое и неправдоподобно голое, бессмысленно болталось от ветра и мне пришлось отвернуться – от обиды. Я не хотел рассматривать его, не хотел видеть пластиковый пакет, который трепал ветер, не хотел видеть ржавую лужу, которую вылил из берегов проехавший на скорости автомобиль.

…Где блистательный Невский проспект? Где величавый изгиб Невы? Где строгий и ажурный одновременно Зимний дворец? Золотые вертикали шпилей Адмиралтейства и Петропавловской крепости? Где все, что мы видели в альбомах и путеводителях? Так я раз и навсегда понял, что под одним именем на этой возмутительно-плоской вертикали живут два города, два существа. Как оказалось позже, одно из них неохотно отзывается на свое имя. Неотесанный и обиженный этот Питер предместий иногда выливался, как наводнение, на улицы настоящего города – во время городских праздников и футбольных матчей, и высокие сумеречные окна домов темнели еще больше…

Все-таки это было странно. Зачем мы приехали сюда? У нас ведь не было проблемы выживания. В армянских горах просто жили и жили неплохо. Если и стоило двигаться дальше, то навстречу к новому уровню процветания. Так думалось мне, но папа решил иначе, не уступив посулам Москвы и остановив свой выбор на бывшей столице. И уж, конечно, было бессмысленно выбрать жизнью окраину этого города. Это означало навсегда убить в себе любовь к прекрасному городу. Купчино убивает любовь. Я смотрел на крыши, они неестественно ядовито блестели – новое кровельное железо отдавало мертвым блеском…

Адаптация

…У нас с сестрами были светлые волосы, армянские фамилии и чудовищный акцент. Никто толком не понимал, кто мы. Питерская школа с углубленным изучением английского языка была озадачена целиком, вместе с гардеробщицей Леонидой Ильиничной и обитателями зооуголка. Еще не настало время тотального беженства или великого переселения Азии на Запад. Еще не выветрились из голов старшего поколения уроки интернационализма, а в младшем еще не зародились смутные подозрения, что эти новоявленные чужаки – враждебные захватчики.

День за днем мы осваивались в новых для нас обстоятельствах. Сам я себе напоминал выздоравливающего от тяжкой болезни – сегодня я присел на постели, сделал на шаг больше, шевелил пальцами руки. Я чувствовал себя инвалидом. И, что очевидно, был им. Моя невольная ущербность проявлялась во всем. Я сбегал с последних уроков, потому что точно знал, что мое отсутствие никто и не заметит. Я не понимал анекдотов, которые мне рассказывали, не понимал специфического языка, на котором излагались нехитрые истории моих новых товарищей. Шутил сам и не видел отклика, потому сам, первый начинал смеяться над ними – невпопад, стыдливо. Сообразив, что никогда не стану душой компании, ушел в себя и предавался мрачным идеям о побеге обратно в Армению.

Мне все время казалось, что наша жизнь стала состоять из пустяков и мелочей, хотя кажется, что на новом месте людей ждут великие свершения, открытия сродни эпохальным, динамические вехи, схожие с тектоническими сдвигами почвы, в результате которых возникает новый континент или вымирает целый вид млекопитающих. Но нет. Удивительное дело, в великой стране люди жили мелкими победами и горестными поражениями, постоянно озираясь в поисках злокозненного виноватого. Восток, так тяготеющий к эстетизму и придающий огромное значение внешнему обличью предметов, а не их этической сути, стал мне казаться не просто потерянной родиной. Теперь – издали – он казался уничтоженной Александрийской библиотекой, Великой Троей, все еще пахнущей пожаром, и не отрытой, никогда не обнаруженной Шлиманом. Здесь – в России, в Питере – все было иначе. Люди, предметы, здания – между ними не было никакой видимой связи, в лучшем случае находились реалистические мотивировки отдельно взятого поступка. В лучшем, потому что поступок не существовал во взаимодействии с другими действиями других людей. События делились на время и на самих себя.

Я смотрел на отца и не понимал, чего он ждет. Его бездействие приносило страдания мне – его сыну, его законному наследнику. Папа, вроде бы, не замечал этого, а мне казалось, не замечал меня. Мне казалось, что это и есть смерть, что я вот-вот умру, а папа так и не заметит этого.

А отец примерялся к действительности. Ни словом, ни делом он не выдал своего бывшего уважаемого положения на покинутой родине. Да и что бы он рассказал? Самопровозглашенный Дон без армии, без последователей, без врагов. Но, вполне возможно, папа вел себя как профессиональный разведчик, засланный в стан врага. Я сам придумал ему задание. Он должен был разузнать, как тут относятся к чужакам, разведать, что о них говорят, как эти люди обращаются с такими, как он – то есть с теми, кто не может выстрелить, но никогда не останется в стороне.

Единственное, что украсило наше жилище на первых порах, был немедленно распакованный портрет Марлона Брандо в золоченой раме. С тех пор я и мои сестры очень уважаем этого человека – из благодарности за то, что он заполнил тягостную пустоту новоселья. А когда мистер Брандо умер, мы, сложившись, заказали заупокойный молебен. Ведь его портрет в роли дона Корлеоне перекинул мосток от покинутого нами благополучия в неведомую и так мало похожую на реальность жизнь. Брандо–Корлеоне не дал забыть и нашему папе, что он еще не выполнил своего жизненного предназначения, так и не стал настоящим доном. Каждый день, встречаясь глазами с прибитым к стенке Марлоном Брандо, я умолял его не опускать твердого ироничного взгляда, сверлить им папин затылок, спину или лоб, что там окажется в поле зрения всемогущего дона. Может быть, взгляд этот пробудит папашу к действию и он снова замыслит такое, что вывернет нас из рутины обыденности. А ведь я всерьез полагал, что папа присягнул на портрете, что дана им торжественная клятва, которую Хачик непременно выполнит, а иначе да покроется неизгладимым позором его теряющая густоту темноволосая голова! Ведь настоящий Отец ведь всегда выполняет свои обещания!

…Я потерял рай своего деревенского детства, затем и суетливый, но гармоничный мирок большого города (других я тогда не знал и поэтому Ереван считал огромным) – крошечный Вавилон, осколки которого все еще живы в каждом восточном скопище, сбивающем с толку запахами, голосами и красками. Я так страдал, почти не отдавая себе отчета в том, что точно так же могут усыхать от тоски мои сестрицы. Но они не казались мне несчастными. Очевидно, запас наивного доверия к жизни в них был заложен чуть больший, чем было отпущено мне…

…Папа посматривал в окно и чего-то ждал. Наконец, он дождался. В квартире раздался первый звонок. Я увидел блеск в его глазах и понял - дон Хачик возвращается к себе. Послушав собеседника, пару раз хмыкнув в ответ, он положил трубку и сказал мне:

- Поедем со мной.

Я, уже отчаявшийся найти в моей обыденной жизни развлечения, которыми изобиловал мой южный быт, взвился от радости. Мама поправила мне воротничок рубашки под курткой, самолично поправила шарф и мы с отцом пошли.

Внизу ждала машина. Я в нерешительности топтался возле, пока папа и водитель тепло, хоть и не без церемоний приветствовали друг друга. Обнимались, похлопывали друг друга по плечам. Мне даже показалось, что определенное количество раз – может, в этих хлопках был заложен тайный код неизвестного мне ритуала.

Водитель, которого звали Алик Сумбатов, повез нас куда-то и я впервые увидел город. Не наши серые купчинские кварталы, похожие на корабли-призраки, следующие куда-то из советского картонного равноденствия в длинное, почти бесконечное небытие. А настоящий город, миф и прекрасная смерть которого некоторое время даже вдохновляли меня. Он провез нас по мостам, проспектам, мимо дворцов и домов, которые казались дворцами. Проделав этот туристический вояж, мы вернулись в новостройки. Оказалось, в свой же район.

Огромный ангар, размерами не уступающий заводскому цеху, был абсолютно пуст.

- Мы тут все убрали, - сказал Алик.

Мимо прошмыгнула крыса.

- Хорошо, - кивнул отец. И неожиданно обратился ко мне. – Как тебе?

Я растерялся. Я не знал, что ответить. Не знал, чего он от меня ждет.

- Холодно, - шмыгнул я носом и, засунув руки в карманы, поднял плечи.

Хачик же неожиданно обрадовался.

- Холодно! Да, холодно! Правильно, сын. А вот закипит работа и станет жарко.

Папа купил «Мерседес» и бабули на скамейках у подъезда впервые назвали его «новый русский». Папа не обиделся. Наверное, ему это даже льстило.

У отца тоже появились проблемы, с которыми ему предстояло сражаться. И он снова почувствовал себя счастливым. Бывали моменты, когда он просто-таки светился счастьем. Например, когда лопнула труба. Или когда рабочие отказались поднимать наверх тяжелый шкаф. Особенно он просветлел тогда, когда кто-то разул его «Мерседес»: за ночь были сняты колеса, дворники, зеркала и с мясом вырвана вся музыкальная техника. Бабули у подъезда начали было торжествовать победу социальной справедливости, однако озадаченно замолчали, когда увидели, как отец в прекрасном расположении духа, напевая что-то на тарабарском языке, сметает веничком осколки разбитого стекла.

Бабушек тех отец очень любил. Одарил всех пестрыми шейными платочками к Восьмому марта, покупал рыбу их многочисленным котам и очень расстроился, когда мама сказала, что рыбу эту старухи варят себе.

- Не искушай людей. Ты треску котам покупаешь, вот они и шуршат по углам, что, мол, черный “новый русский” совсем зажрался.

- Какие бедные, какие бедные… - причитал отец, будто не слышал, что не о них речь, а о нем.

Мама сокрушенно вздыхала.

- Всех ты не накормишь, а люди вместо того, чтобы благодарить, станут завидовать.

Но папа легкомысленно отвечал:

- Пусть завидуют. Хоть позеленеют от зависти. Зависть не пожар, тушить не надо.

- Хачик, они не просто зеленеют! Отчаявшиеся люди, кстати, могут и поджечь.

…А старухи действительно шептались, заряжая воздух вокруг тяжкими пророчествами. Они чуяли горе государственного масштаба во внезапном появлении чужаков. И были старухи, в сущности, правы – перемены никогда не бывают к лучшему. Тетя Валя, пожилая скандалистка с отчетливыми признаками паранойи, вечно собирала вокруг себя народ. По любому поводу ей удавалось привлечь к себе внимание окружающих. Улица, двор, сберкасса – все становилось для нее трибуной. Но иногда она сочила свой яд напрямую. Теперь вот она наклонилась к уху собеседницы и жарко шептала, будто делилась непристойными подробностями бурной своей жизни, похожей на разрозненные страницы советского песенника:

- Из собеса шла и что-то давление подскочило, схватило так нехорошо. А я забыла куда, иду-то. Тут я на урну мусорную присела, думаю, все, умру. Так не умерла…

Так и было. Ничего не придумала старуха.

Но тут остановилась большая черная машина. В отражении ее налаченного борта бабка увидела свое искаженное отражение и подумала, что это сам ангел смерти пришел. Обе двери открылись и выскочили двое, что еще больше напугало тетю Валю. Но человеческие голоса вернули несчастную к реальности. Это были мои отец и мать.

- Сам-то выходит из машины и жена его выходит. – продолжала тетя. – Меня вперед сажают, а жена-то назад садится. Вот как. Место мне уступает. А я говорю, склероз у меня. Не помню, куда я шла. Помню, что из собеса. А вот куда? А он говорит: «Вы, говорит, мама, в моем подъезде живете. Вот туда я вас и доставлю». А я про себя думаю, какая я тебе мама, нежить некрещеная?

- Армяне – христиане, - назидательно поясняла Вера Викторовна, геолог в отставке, искавшая в Армении газ, а нашедшая залежи обсидиана и многолетний слезоточивый роман с женатым инженером, который исправно приезжал два раза в год в туманный Петербург выяснять отношения с темпераментной геологиней.

- Но домой-то доставил? – поинтересовалась Маргарита Сергеевна, бывший учитель математики.

- Доставил, черножопый, - как-то мстительно ответила тетя Валя, будто заставила Хачика ехать не к собственному подъезду, а куда-нибудь в район Всеволожска. – И домой сопроводил. А жена его мне бульону принесла. И помидорчики.

- И помидорчики… - эхом отозвалась геологиня Вера Викторовна. – Помидорчики… - она задумалась. Или предалась воспоминаниям о сильно потеющем армянском инженере.

Маргарита Сергеевна порылась в сумочке и, достав пудреницу, погляделась в зеркало.

- Но жена-то у него русская?

- Похоже.

- Ни на что не похоже. Одна хрень кругом! – внезапно встрепенулась тетя Валя. Что армян, что туркмен, по мне разницы нет. Мне товарищ Ленин завещал пятнадцать республик-сестер. И я их берегла. Товарищ Сталин мне наказал держаться за руки и не опускать ладоней от лба. И я не отпускала, я держалась. А теперь что, пропадай страна?! Все! Просрали! Уничтожили! А мне каково?! Я верила, я песни пела… - трагическое контральто тети Вали разлилось по двору. Воробьи вспорхнули с веток, кошка шмыгнула под днище машины, с дерева опали последние листья, пошел снег…

К концу первого нашего года в Питере, на самой окраине Купчино, в свежевыкрашенном ангаре уже вовсю работала фабрика отца. Делал он теперь не только обувь. Но и сумки, ремни, коврики для ванн, автомобильные чехлы и еще много всякой всячины. На этом бы остановиться. Воспеть новое время, минуя перипетии с денежными реформами и лопнувшими трастовыми фондами, с пальбой на питерских улицах и бесконечными похоронами каких-то незнакомых нам с сестрами людей в возрасте от восемнадцати до тридцати шести лет. Но нет, не перешагнешь…

Война, так война…

Слишком часто кричал отец в телефонную трубку:

- Кто теперь?! Не может быть!

А потом, вернувшись домой, запирался у себя в кабинете. Я наверняка знал, что он плакал.

Мой папа всегда был сапожником. Даже в те времена, когда он уже не шил обувь, он ее продавал, придумывал, пристрастно контролировал качество и работу тех, кто продолжал свой ручной крестовый поход против высоких технологий, то есть тех, кто, попросту говоря, пахал на Хачика Бовяна. Он очень хотел оставаться сапожником и даже имел на это право. Он доказал – в великой схватке с собственной судьбой обычный человечишка способен вести счет. Но наступила другая эра – великих мешочных походов за моря и границы – в Китай, Турцию, Польшу и другие неведомые еще места. Шить обувь в России оказалось нерентабельно. А тех, кто мог купить себе пару обуви ручной работы за какой-нибудь десяток тысяч долларов, в окружении отца вроде бы не было. Да и сам Хачик Бовян так и не стал брендом – ни на ремесленном поприще, ни на криминальном.

Что ж, папа, как всегда, не стал ломать обстоятельства, он просто сумел постараться и уловить нужный момент, как серфингист волну. Туфли туфлями, но и жить как-то нужно. Так началась великая челночная эра. Хачик сколотил прочный коллектив, состоящий в основном из крепких бабёшек – женщин лет сорока-сорока пяти, бывших библиотекарей, учителей, инженеров и даже одной особы с научной степенью – кандидата экономических наук. Они стали ездить на специальных автобусах в самое близкое, даже ближайшее к нам «зарубежье», т.е. в финский город Лапейранту. Оттуда везли хозяйственную ерунду, порошки, мыла, сумки, кое-что для личной гигиены, подушки, одеяла, сумки на колесах и ну и прочее, бытовое и копеечное. Мужчины почему-то этой работы не выдерживали.

Автобусы, поначалу их было всего два, закупленные отцом, пользовались популярностью. Они были чуть удобней и намного чище, чем автобусы обычных перевозчиков. В путешествия стали напрашиваться и другие челноки. Пришлось прикупить еще пару автобусов, а потом и еще. Так, почти не заметив этого, отец стал хозяином транспортной компании. Он заботился о многих и теперь думал, что он окончательно стал доном Корлеоне, который достиг уважения, не пролив ни капли крови.

И вновь ошибся. Вернее, поспешил с выводами.

Однажды произошло страшное. На темной дороге автобус отца затормозил. Была ночь, и женщины не обратили на это особого внимания. Многие спали. Возможно, водителю дяде Саше показалось, что он наехал на что-то. Машину действительно повело в сторону, и он, молодчина, вовремя остановился. Вышел, посмотрел и не поверил своим глазам: проколы были по всем четырем колесам. Метров за двадцать от раненой машины обнаружился и виновник чрезвычайного происшествия – лента шипастого «ежа». Дядя Саша тихо выматерился и поднялся с корточек. И тут его голова встретилась с чем-то безжалостно твердым и водитель потерял сознание. Он упал лицом в мокрый асфальт, в опасной близости от шипа.

Несколько человек, сравнительно молодых и безусловно жестоких, в темных тренировочных костюмах и вязаных шапочках, надвинутых на самые брови, вошли в салон автобуса. Один выстрел в потолок, пробивший крышу автобуса, немедленно сигнализировал пассажиркам, что к чему. Во всяком случае так казалось бандитам. Определив приоритеты, налетчики легко справились с беспомощными женщинами. Челночницы были обобраны до нитки. Бандиты захватили не только папин товар, но и оборали бедных женщин, сняв с них кольца и серьги, выпотрошили кошельки, сгребая жалкие деньги. Они взяли даже дешевенькие часы, у кого были, и пару редких в массе мобильных телефонов.

Хачик покрыл расходы. Не то чтобы безропотно, но без всяких внешних эмоций. Выплатил женщинам жалованье, шоферу лечение, остальное было его прямым убытком. Так и записал – «потеря товара по обстоятельствам чужого злоумышления». То есть не сам, конечно, записал, а велел бухгалтеру.

- Так не говорят, - сказала мама.

- Так не делают, - ответил отец.

Вроде бы замялось дело. Но ограбление повторилось.

Пережившая его уже однажды кандидатша экономических наук громко возмутилась:

- Опять?! Я тебя запомнила, гнида, - в своем обращении женщина решила использовать далеко не академический лексикон. И это были ее последние слова.

Очередь из автоматического пистолета прервала не только ее речь, но и жизнь. Очередь полоснула по животу кандидатши, зацепила по ходу еще пару человек.

Бандитская доля она такая – первая кровь всегда бывает первой, но последняя, как правило, твоя. Этого те мальчики в черных шапочках еще не знали.

Хачик был потрясен. В Армении мы крови не видели. Там был кукольный театр. Здесь гладиаторские бои. И готов ли ученик дона Корлеоне к войне, должно было показать не время, мгновение… Когда он взглянул на фотографии с место нападения на автобус, у него закружилась голова. Кровь толчками забухала в уши, словно кто-то надувал там меха. Хоть он и сидел, но показалось, что вот-вот упадет. Тонкими пальцами ухватился за край стола. Извинился. Майор Тарасов внимательно посмотрел на вызванного Бовяна и мысленно поставил ему плюс. Переживает мужик. По всему видно. За годы работы он научился распознавать показное от искреннего. Потом он рассказал все, что полагалось знать отцу. Ведь он и его бизнес в этой истории явно тянули на роль косвенных пострадавших.

- Орудует банда из местных. Но они отморозками еще недавно были. Потом влились в группировку Н-ских. А те еще большие отморозки, только хорошо организованные. Так что делай, друг, выводы.

- Какие? – с надеждой спросил папа.

- Ну, воевать против них мы не сможем, как ни крути, - заявил Тарасов, предвосхищая целую группу вопросов и предложений. За годы работы Тарасов научился распознавать, какой вопрос ему задаст человек, после того как пройдет первый шок.

- Но как же так? – растерялся папа. Он как раз раздумывал над тем, как сформулировать ловчее по-русски предложение накрыть банду преступников и вчинить им по полной.

- И не проси, - грустно сказал Тарасов.

- Я не прошу, просто это странно.

- И нам странно. Но предпринять мы ничего не можем. Честно.

- Так, а что же мне делать?

- Ну, наверное, - Тарасов искал ответ. - Ездить другими дорогами. Или, - его постигло озарение. – Заняться другим бизнесом!

…Хачик понял, мир здесь отчетливо делится на две неравных части – нормальный, населенный всеми: и женщинами, и детьми, и стариками, и молодыми мужчинами, и второй – невидимый, сворачивающийся спиралью к центру, к точке, к пустоте. Этот мир был словно подпольем первого, но там и варились судьбы мира. Это существовало примерно так же, как при официально признанном искусстве существует андеграунд, или при публичной экономике еще и теневая. Это мир спекулянтов и авангардистов, компьютерных хакеров и всевозможных гениев.

В папином случае подполье реальности и было единственно реальной силой в стране. Там правили безжалостные мужчины, там молодые истребляли соперников, а заодно и уважаемых авторитетных стариков. Вон отсюда, вон, вон! У вас есть деньги? Все, нету денег. У вас есть бизнес? Оговорим условия. Нет прибыли? И голова строптивца летела в каменную стену. Но была и логика в этом бреду, очень простая логика: мир – страдание, мы все умрем, поэтому умри ты сегодня, а я завтра.

…Хачику казалось, что его минует беда прямого столкновения с передовым подпольем рэкетиров, бандитов или их руководителей. Хачик не хотел туда, он сопротивлялся всеми силами. Отец старательно избегал опасных топей, но вокруг все было отравлено. Честный труд и безграничность мечтаний, по его мнению и опыту, – вот достаточные условия успеха. Но Россия – колоритный, вечно живой, пульсирующий ад – требовал других подходцев.

Хачик спросил Вачика, Вачик Ташика, Ташик Аркашика…

Если посмотреть трезво, а именно так, как следовало бы смотреть к середине девяностых, проблемы как таковой не существовало. Была необходимость убрать с пути неожиданное и опасное препятствие. Не все же его людям, его трепетным челночницам, едва выдохнувшим с облегчением под заботливым крылом моего папеньки, страдать и гибнуть от рук порченных жизнью и навсегда испуганных мальчишек. И отец решился действовать. Позвонил старому приятелю, давно уже переехавшему в Россию. Тот занимался грузовыми перевозками по стране, хорошо, вроде бы, стоял на ногах. И опять же, как ни крути, тоже, выходит, транспорт. И крышует его кто-то определенный. И этот абстрактно-определенный некто может, а возможно и должен, знать тех, кто бесчинствует на дорогах.

В общем, как всегда – Хачик спросил Вачика, Вачик Ташика, Ташик Аркашика и так постепенно собралась необходимая информация. Но переданная в обратном направлении, она обросла подробностями и прочими гиперболами и выглядела теперь примерно как фильм-катастрофа. Согласно полученной информации, падение папы было трагически неизбежным и героически прекрасным. Обреченность только добавляла к безупречному облику Хачика мученических красок.

В сухом остатке история вытанцовывалась такая.

Летучий партизанский отряд, объявивший войну русским челнокам, состоял из двадцати восьми боевиков, шестнадцати человек штабного назначения и руководителей подразделений и еще двух светлых голов, которые и дергали за все веревки. Два генералиссимуса – это много, это слишком, подумал Хачик и, конечно же, решил воспользоваться слабым местом в обороне противника. Ведь там, где две головы, со временем появляются две дороги. А дороги, как правило, норовят разойтись. Вам в Керчь, а мне в Одессу.

В целом папа был бы настроен мирно, если бы собственными глазами не видел тело убитой челночницы. Он ее знал, конечно, что называется, и при жизни. Она была миловидной, решительной и без налета скорби о своем новом положении. Да, она кандидат и даже преподаватель вуза – но это в прошлом, а прошлое миф. Сейчас она здесь, в этом прекрасном автобусе, едет за прекрасными товарами в прекрасную Финляндию и ей нравится ее жизнь. Ей очень нравится жизнь. Не знаю, что в этой мантре было правдой, а что лишь успешным элементом самовнушения, но она так действительно говорила. А теперь вот не говорит. И как ни странно, русская эта женщина носила армянскую фамилию, потому что, так же как и наша Люся, связала свою жизнь с армянином. Правда, он был милым волооким интеллигентом питерского разлива, не говорившем ни слова на языке далеких предков. Безутешный вдовец рыдал на плече папы и говорил, что не знает теперь, как поставить на ноги красивого и своенравного сына-подростка. Ну, и папа, конечно, не вытерпел. Он позвонил в Ереван и сказал в трубку коротко и определенно:

- Пора, братья.

Несветлый финал и бабушка, которая любит глядеть на океан

И вот я смотрю на своего отца, лежащего в большом дорогом гробу. Он и похож, и непохож на себя. Его тело напоминает мне о том человеке, который когда-то мечтал о справедливости для всех, об уважении и неиссякаемом благополучии. О том, чтобы стереть национальное, найти опору в человеческой природе – в страхе, в стремлении к вечному движению... Знал бы папа, как сложились впоследствии наши судьбы, может быть он передал бы привет с того света? Но он ни разу не приснился мне. Возможно потому, что «того света» не существует или по другой причине – ему не нравилось, как мы живем.

Марина осталась в США, занималась гуманитарными проектами в Африке и Азии. Она первая стала забывать оба родных языка. Начала писать для уважаемых изданий и добилась того, что писали уже о ней. Света укатила в Россию с искрометным русским – богатым авантюристом. В Москве она помогла разорению своего избранника в кратчайшие, просто-таки стахановские сроки. Бросила его ради следующего, кажется, итальянца, и теперь наслаждается светской, с позволения сказать, жизнью. Я же…

Прихватив портрет Марлона Брандо, я попытался всерьез вернуться в Армению в поисках своего детства, в поисках отца, с твердым намерением при встрече вновь его убить. Но там уже не было ни детства, ни даже тени Хачика. Так и мотаюсь по миру в надежде все забыть. Я по-прежнему нежно люблю мать, но совершенно не выношу ее нового мужа. Джон Смит – это уже несерьезно. Это карикатура, честное слово.

К слову сказать, бабушка наша еще жива. Ей скоро исполнится девяносто, но она, кажется, не помнит об этом. Ее привозят на берег Тихого океана, столько воды она не видела никогда. Она сидит часами в шезлонге и ни о чем не думает.

Подготовил Валерий ГАСПАРЯН

Ваша оценка материала: 
Голосов еще нет

Комментарии

Если она армянка, то я мог бы быть и китайцем

А это и называлось соцреализмом, когда банальные "свинцовые мерзости жизни" неуклюже вплетались в аляповато выспренные литературные штампы

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.