“...Вот в Москву поедешь, Путина увидишь, расскажи, как мы тут живем”

4 сентября, 2014 - 18:08

Маргарита СИМОНЬЯН — главный редактор телеканала Russia Today, а с недавнего времени — также главред международного информационного агентства “Россия сегодня” — известна не только головокружительной карьерой и успехами в вещательном эфирном бизнесе. Состоялась Маргарита также и на писательском поприще.

В частности, прошедший недавно на Первом канале сериал “Море. Горы. Керамзит” снял Тигран Кеосаян по повести Симоньян. А до этого вышел в свет ее роман “В Москву!” Как отметила автор в одном из интервью, это рассказ о стране, о любви и о родившихся в 1980-е провинциальных мальчиках и девочках. “Мы все мечтали уехать в Москву за лучшей жизнью, и никто из нас не знал, что надо быть осторожнее в своих желаниях — они могут сбыться”, — заявила тогда Симоньян. Роман уроженки Краснодара написан сочным языком, приправлен острым южным юмором. В нем много колоритных и узнаваемых персонажей. И прежде всего — наших соотечественников, проживающих на черноморском побережье. Также отметим, что кроме творчества Симоньян вполне удался и ресторанный бизнес — в начале года в Адлере открылся ее семейный ресторан “Жарко!” А не так давно Маргарита призналась в своем Twitter, что ждет второго ребенка. Сразу после этого светский обозреватель Божена Рынска написала в своем блоге, что отцом дочери Симоньян и ее будущего сына является режиссер Тигран Кеосаян. Можно только порадоваться... Предлагаем отрывок из романа Маргариты Симоньян “В Москву!”, который она посвящает своей семье — “самому драгоценному дару из всех, что доставались мне от Господа. И еще Гоголю, без которого невозможно”.

Путин тоже любит Сочи Написано на футболке

...Самые расслабленные люди в мире живут в поселке Черешня Адлерского района города Сочи. Когда-нибудь их за это занесут в Книгу рекордов Гиннесса. Во всяком случае стоит это сделать.
Приехавший сюда сдуру турист проводит полдня, пытаясь заставить местных хоть чем-нибудь заняться. Оставшиеся полдня он слушает их жалобы на поганку-жизнь. Турист моментально узнает от местных, что отдыхающих в этом сезоне очень мало, да и в прошлом было немного, а те, что все-таки приехали, — нищие козлы, и женщины их — настоящие проститутки; работы нет, налоги душат, долги растут, власти борзеют, погода отвратительная, а к морю лучше не подходить, потому что туда сливают канализацию и там кишечная палочка. Но главное, сообщают туристу: денег нет, не было и не предвидится.
А раз их нет, то нечего и дергаться, рассуждают жители Черешни и проводят трудовой летний сезон, рассиживая в гостях друг у друга. Целый день они пьют кофе по-турецки и мечтают о другой жизни. И бессмысленно их просить что-нибудь вам продать, даже банальную минералку. Хотите пить? Дадут вам здесь попить — разбежались. Вот как вам здесь дадут попить.
Вы заходите в магазин, продираясь сквозь жирные полиэтиленовые занавески на входе, которые хозяева повесили от мух. На улице плюс тридцать пять, в магазине — за сорок. На полках полно минералки, но нет никого за прилавком. И ценников тоже нет. Потом вы замечаете, что продавщица сидит в углу у вентилятора и читает журнал “Теленеделя”. Вы спрашиваете:
— Сколько стоит минералка?
— Я не знаю, — отвечает продавщица и продолжает читать.
— А кто знает?
— Может быть, Римма знает.
— Так спросите у Риммы, — настаиваете вы.
Продавщица нехотя встает и спрашивает вас:
— Тебе с газами или без газов?
— Без газа, пожалуйста.
— Без газов нету, — говорит продавщица и садится обратно.
— Тогда с газом.
Она отворачивается и кричит куда-то вглубь улицы:
— Римма! Сколько минералка стоит?
— Я не знаю! — кричит кто-то с улицы.
— А кто знает?
— Варуж должен знать!
— Варуж на свадьбу уехал!
— продолжает кричать продавщица.
— На чью свадьбу? — кричат с улицы.
— Майромкиному сыну!
В дверном проеме появляется лицо Риммы:
— Да ты что! Майромка сына женит! Откуда девочку взяли?
— Из Лоо.
— Хорошая девочка?
— Нет, русская.
— Ай-яй-яй. Бедная Майромка. Второй сын на русской женится. Хоть местная?
— Слава Богу, местная. С Татулянов племянником в одном классе училась.
— Ну, хоть так.
Вы немеете от возмущения. Но других магазинов рядом нет. И вы говорите с иронией, понятной вам одному:
— Извините, что прерываю. Мне бы минералки.
— А? Ничего-ничего, зачем извиняешься? Минералку возьми, какую хочешь. Деньги потом занесешь когда-нибудь. А ты не с Москвы случайно?
— Из Москвы.
— Я сразу так поняла — у тебя акцент такой сильный. Ничего непонятно, что ты говоришь.
Тут вступает Римма.
— Одну вещь мне скажи, если ты с Москвы. Это правда, что Тина Канделаки от мужа ушла?
— Понятия не имею.
— Молодец она сделала, если ушла! Еще три таких мужа себе найдет. Красивая девочка, хоть и грузинка.
— Да у нее мать — армянка! — перебивает начитанная продавщица.
— Да ты что? Что, правда, мама — армянка? — радуется Римма. — Айяй-яй, какая молодец! Поэтому такая красивая.
Продавщица снова поворачивается к вам и говорит:
— Ты если в Москве встретишь Тину Канделаки, ты ей обязательно от нас передай, что мы ее здесь очень любим.
— Хорошо! — отвечаете вы. — Только, умоляю, дайте мне бутылку холодной минеральной воды!
— А холодной нету у нас, — говорит продавщица.
— Ну что-нибудь дайте холодное попить!
— Ничего нету — холодильник не работает. У нас свет второй день отключили. Что хотят, то и делают: хотят — свет отключают, не хотят — включают. Вот ты в Москву поедешь, Путина увидишь, расскажи, как мы тут живем. Не живем, а мучаемся!
— А ты, между прочим, знаешь, что дочка Путина за армянина замуж вышла? За нее принц сватался, а она за армянина вышла! — сообщает вам Римма.
— Да откуда вы это взяли?! — удивляетесь вы вслух. А вам возмущенно отвечают, подняв в небо указательный палец:
— Э! Отвечаю, за сына президента Армении замуж вышла! Еще в Москве живешь и не знаешь ничего!
Вот и попили вы минералки. Это целая повесть — поселок Черешня, целая сага. В том году, когда встретились в ресторане Алина с Лианой (когда в Черешне про Тину Канделаки никто еще и не слышал, а про Путина слышали, может быть, самые умные пару раз), поселок был точно таким же, как и в том году, когда они познакомились, и точно таким же он остается сейчас.
Что заставит местную официантку оторваться от своей чашки и подойти к столику? Ничто не заставит. Как ничто не заставит местного таксиста сесть за руль и куда-нибудь поехать.
Вот это последние пятнадцать минут пыталась сделать Лиана. Таксисты стайкой сидели на корточках у выхода с пляжа, курили и грызли семечки. Никто из них никуда не собирался — они сидели так не первый час, не первый день, и их старенькие отечественные машины уже выцвели от солнцепека. Таксисты были людьми немолодыми, по-русски говорили плохо, хотя родились и всю жизнь прожили в России.
Все они страстно верили в то, что их обделила судьба и не раз обманула Родина. Турист моментально узнавал об этом в подробностях, если все-таки ему удавалось убедить таксиста сдвинуться с места. Как он потом жалел, что не пошел пешком!
Лиана разговаривала с таксистами на одном языке. Правда, это не помогало. Уже третий раз она задавала один и тот же вопрос:
— В Веселое поедешь?
— Нет, не поеду.
— А ты поедешь?
— Не-а.
— А в Нижневеселое?
— В Нижневеселое вообще не поеду.
— А в Верхневеселое?
— В Верхневеселое — тем более не поеду!
— Да елис-палис, почему в этом городе никто не хочет зарабатывать деньги? Потом ноете, что вам семью кормить нечем, — возмутилась Лиана.
Из открытой двери соседней машины вдруг что-то чихнуло и выдало женским голосом:
— Медвежий угол, дом три, второй подъезд возле гор, кто у меня поедет?
Это проснулась рация.
— Второй подъезд возле гор, дом три, Медвежий угол! — требовательно повторила диспетчер.
— Сако, выруби ее — бесит! — сказал таксист хозяину машины с рацией и спросил у Лианы с вызовом:
— А сколько ты будешь платить в Веселое?
— Да сколько скажешь, столько и заплачу!
— Пятьсот рублей будешь платить? — обнаглел таксист, который прекрасно знал, что красная цена — сто.
— Буду!
— Нет, все равно не поеду, — отвернулся таксист.
— Ну, ты видела, что за люди, — громко сказала Лиана Алине так, чтобы таксисты слышали. — От этого города будет толк, только если всех местных отсюда выселить и каких-нибудь других заселить.
— Ты же сама местная.
— Вот именно! Я знаю, о чем говорю.
— Ладно, давай я водителя вызову, — сказала Алина.
Еще утром она отправила водителя за мушмулой. Муж, который весь день не звонил, очень любил мушмулу.
Минут сорок Алина и Лиана простояли на обочине, демонстративно игнорируемые таксистами, из которых ни один за это время так и не взял клиентов. Наконец из пыли выплыл черный джип. Алина велела водителю сходить куда-нибудь пообедать и села за руль сама.
Девушки выехали в самое странное место из всех, где Алина бывала до этого. По дороге их трижды подрезали тюнинговые белые семерки. Из одной семерки неслось: “Ереван! Ты дом и Родина для всех армян”, из другой: “Адлер — Сочи для меня — это райская земля”, а из третьей новая песня: “Рафик послал всех на фиг”. Певец был один и тот же, и пел он с сильным акцентом.
Потом их остановил гаишник, хотя они ничего не нарушили. Гаишник медленно подошел к машине и сказал:
— Девчонки, назад поедете, пепси-колы захватите холодненькой по-братски.
Алина не была в Адлере семнадцать лет. За это время здесь ничего не изменилось.

“Щас посмотрю тебя по чашке...”

Адлерские поселки, утонувшие в мушмуле и инжире. Островки сердцебиения в замерших душных чащах южной границы России, пестрые клочья, поросшие плетками ежевики, увитые виноградом и сеткой-рабицей. Сколько вас понатыкано по горам — без воды, без асфальта, без газа и канализации — никто не знает. Где-то прямо под небом видно с дороги — хлипкие халупки, раскрошившийся шифер на крышах и ржавые сетки заборов, за которыми режутся в нарды русские и грузины, эстонцы и греки и очень много армян. Исчезающий вид! Эндемик, теснимый отелями, виллами, пальмами — цивилизацией, подгоняемой грохотом Олимпиады. Незабвенные адлерские поселки, с именами еще живописнее огородов — дай вам всем Бог здоровья.
Дом Эльвиры стоял на самом краю одного из таких поселков, последним в длинной череде хибар, слепленных из шлакоблоков, лезущих друг за другом вверх на гору вдоль узкого серпантина, посыпанного битым камнем. Целыми днями к дому тянулась очередь, состоявшая главным образом из молодых женщин побережья.
Холмистый двор вокруг дома был опутан проволочным забором, а поверх забора под листьями густого винограда было намотано рядов восемь колючей проволоки. Двор Эльвиры был обнесен проволокой, как краевое СИЗО, знаменитое бессердечностью, но калитку имел игрушечную, и к тому же она не запиралась. Проход к ней перегораживала гора старых паркетин с облезлой черной краской. Над участком поднимался дым — паркетинами топили печку. Термометр показывал тридцать восемь в тени.
Рельеф местности был таков, что гости прямо от калитки необъяснимым образом попадали на плоскую крышу дома. На крыше стояли стол и стулья. Комнатушки под крышей уходили вниз по склону, в земле была вырыта лестница. Отдельно стоял туалет без крючка на дверце. Стульчак был обит длинношерстным розовым мехом.
Лиана с Алиной спустились с крыши во двор. Крыльцо было завалено стеклянными банками, прямо на улице стояла плита, от которой валил пар. По узенькому дворику от плиты к крыльцу переваливалось темное тело с размытыми контурами. Минуты две тело не замечало никого, пока, наконец, не вытерло пот со лба волосатой рукой и не увидело Лиану.
— О, а ты чего пришла? А че не позвонила? Фффух!.. Дина-а-а! Давай воды еще принеси! — крикнуло тело кому-то. — Ох, как я запарилась, я два дня тут с закрутками, скоро сдохну уже. Вообще никому не смотрю сейчас, занята, видишь. Десять семисоток пугра (пугр — соленье из очищенных стеблей горного лопуха. Говорят, лечит щитовидку, если она больная) закатала, щас малины нарвали, компот закрываю.
— Эла, мы только чашку девочке глянуть. Через весь город перлись по пробкам, по жаре. Она приехала всего на два дня. Я бы тебе позвонила, но у тебя ж телефона нет.
Тело смерило Алину недовольным взглядом и пробасило:
— Ладно, наверх идите, приду потом. Надоели все.
Эльвира представляла собой полутораметровую тушу килограммов на полтораста, в обтягивающих лосинах и в грязном лифчике с широченными лямками, впившимися в богатырские плечи. Редкие волосы были выкрашены в черный, на ногтях облупился сиреневый лак, рта почти не было совсем, зато при каждом слове виднелось множество неожиданно белых, разной длины зубов, цепляющихся друг за друга, как ростки винограда во дворе.
Алина и Лиана ушли обратно на крышу — ждать, пока самая знаменитая в Сочи гадалка докрутит компот.
Через пару минут на крышу вышла Дина. Линялая майка еле прикрывала соски на треугольной, вытянутой, как у кормящей собаки, груди; лошадиное, несоразмерно большое лицо несло огромный нос и полуприкрытые глазки. Дина принесла чашки и разлила из джезвы кофе. Глядя на ее черные ногти, Алина брезгливо вздрогнула и закрыла глаза.
Скоро явилась и сама Эльвира. Она успела прихорошиться: спереди, поверх лифчика, нацепила кружевную оконную занавеску в пятнах ежевики, подоткнув ее углы под лямки, а губы намазала красной помадой.
— Как спокойно тут у вас. Не слышно ничего. Только цикады. У вас тут и медведи, наверное, есть? — тихим голосом начала разговор Алина.
— Не, медведей нет. Шакалы только, воют по ночам. Харашо-о-оо-о... — потянулась Эльвира. — Что-то я, красавица моя, зевать при тебе начала. Сглаз на тебе, значит. Шаманит кто-то. Будем разделывать. Щас посмотрю тебя и по чашке, и по книге. Эй, Танечка, принеси книгу!
— Ну, давай, бабушка, принесу! — радостно воскликнула девочка и побежала вниз.
— Эл, она пугливая такая, мнительная, ты это там того, если че... — неопределенно сказала Лиана, показывая на Алину.
— Разберусь, — буркнула Эльвира и, прищурившись, повернулась к Алине.
— А ты сама не гадаешь?
— Я?! Нет, нет, конечно.
— А у тебя получится. Ты попробуй, у тебя душа пророческая, сразу видно. Потом старше будешь, вот здесь в груди начнет давить, не сможешь не гадать. Как я, конечно, не будешь видеть, но смотреть чашки будешь, — Эльвира взяла из рук Алины чашку, повернув ее сначала к себе, а потом от себя, вылила остатки кофе прямо на крышу и поставила чашку сохнуть на стол. Через минуту она уставила в нее ресницы с набрякшими комочками туши.
— Динка паршивый кофе сварила, бестолковая. Теперь слушай меня. Есть у тебя одна, не могу сказать, что подруга, но так, знакомая. Полненькая такая, темненькая. Есть такая?
Алина задумалась и кивнула. Хоть одна полненькая и темненькая среди ее знакомых нашлась бы наверняка.
— Вот я и говорю, что есть такая, — продолжала Эльвира. — Ты смотри, душу ей не открывай. Не скажу что-то такое, ничего она тебе, конечно, не сделает, но душа у нее нечестивая. Гнилая у нее душа, поняла? И дорога еще у тебя будет.
Алина кивала и старалась запомнить, все, что скажет ей Эльвира.
Вернулась Танечка с толстой и старой книгой, из которой выпадали листки, обмотанные скотчем. Эльвира, по старой привычке советской кассирши, машинально послюнявила палец и открыла книгу на первой попавшейся странице.
— Ну что, когда у тебя день рожденья?
— Тринадцатого сентября.
— Тринадцатого, — скривилась Эльвира, — мать, тоже мне, не могла до четырнадцатого подождать? Та-а-а-ак. Характер у тебя пугливый и мнительный, правду я говорю?
— Точно! — восхищенно воскликнула Лиана. Алина молчала.
— Ну, вот видишь! Жить будешь долго. Написано, был у тебя какой-то когда-то, хотели встречаться, но что-то не получилось, или помешал вам кто-то. Было такое?
Алина снова кивнула, не задумываясь.
— Вот, я и говорю, что было! Что тебе про будущее сказать? Болеть сильно не будешь, так, немножко будешь болеть, как все. Написано, бездны нет на твоем пути. Скоро на свадьбе гулять будешь.
— Когда скоро? На чьей?
— Ну, когда-когда — скоро, говорю же. Я же не могу тебе прямо дату назвать. Будешь гулять на чьей-нибудь свадьбе — вспомнишь мои слова. Еще спрашивай что-нибудь.
— Что с семьей будет?
Эльвира перевернула следующую страницу и долго ее изучала.
— Нормально все будет с семьей.
— А дети?
Эльвира снова перевернула страницу.
— Дети будут у тебя.
— Уже есть один.
— А, ну, видишь, значит, еще будут. Ладно, давай последний вопрос, у меня уже сейчас вскипит все на кухне.
— Вот, — Алина протянула Эльвире фотографию светловолосого улыбающегося мужчины. Эльвира сначала всмотрелась в нее, держа на вытянутой руке, и вдруг бросила на стол, откинулась на стуле так, что он заскрипел, и в голос расхохоталась. От смеха краешек занавески выскользнул из-под лямки лифчика, открыв грязную грудь в морщинах и ежевике.
— Ой, не могу, ой, девочки, насмешили, ой, не убивайте — умру от хохота.
— Ты чего, Эл? — спросила Лиана, осторожно улыбаясь.
— Ой, только не говори мне, что ты его жена, умоляю, — Эльвира тыкала жирным пальцем почти в лицо Алине. — Ой, девочки, убили вы меня. Мне этого парня уже пятый раз приносят и каждый раз говорят — муж. Ой, Лиана, не думала, что ты еще одну жену приведешь. Он что у вас, пять раз в месяц женится? Ой, убили меня, закопали, не могу. Короче, на него ничего делать не буду. Я на него уже и делала, и разделывала, и на развод, и на приворот, на что хочешь, я уже даже не помню, что у него там последнее сделано. Ой, не просите, не могу, не буду ничего делать, мне его уже жалко, бедный парень, — продолжала хохотать Эльвира.
Алина побледнела и встала. Молча взяла фотографию со стола, молча оставила на столе сто рублей и вышла за калитку. Эльвира утирала слезы, все еще подрагивая мощной грудью; тушь расползлась по всему лицу.
— Ох, убили вы меня. Убили — закопали, — стонала Эльвира.
Лиана выбежала за Алиной.

“В обезьяний питомник не хотите сходить?”

Наша Таня очень громко плачет:
Уронила Таня в речку мячик.
Скоро выйдет на свободу Хачик,
И тебе он купит новый мячик.

Народная песня. Исполняется
с любым кавказским акцентом

На скамейках у клуба сидела местная молодежь, которую не пускали бесплатно внутрь. Молодежь занималась своим любимым делом — обсуждала гуляющих отдыхающих:
— Ты посмотри на этих чувырл. Что, в обезьяньем питомнике день открытых дверей сегодня? Девушки, девушки! — прокричал загорелый парень двум гуляющим девушкам. — В обезьяний питомник не хотите сходить?
— Хотим, — кокетничали девушки.
— Не ходите, там мест нет свободных, — сказал парень, и скамейка грохнула хохотом.
Мимо прошел отдыхающий в шортах с цветочным принтом.
— Эй, братан! — крикнули ему. — Ты, когда спать ложишься, ноги в тазик с водой ставишь?
— Зачем? — настороженно спросил отдыхающий.
— Чтоб цветы не завяли! — опять заржали на скамейке. Отдыхающий быстро ушел. Загорелый парень на скамейке сказал:
— Альдос, давай тебе тоже купим такие шорты, парик наденем и будем по пляжу тебя водить, чтоб фотографировались с тобой, как с попугаем. Скажем, что ты Филипп Киркоров. Диана тебя если бы увидела в таких шортах, в жизни больше к телкам не ревновала бы. Такое ощущение, что все бздыхи — пидоры!
Услышав знакомое слово “бздыхи”, человек в белых брюках улыбнулся.
В клубе совхоза “Южные Вежды” собрались совхозные работники и местные журналисты. Все они заранее ненавидели Бориса Бирюкова — московского выскочку, купившего их совхоз.
— И начнется новая жизнь! — спотыкаясь, читал по бумажке мэр города — жирный жук с обиженной рожицей.
В этот момент открылась дверь, и в зал вошел молодой бог. Бог нес на плече рыжую сумку с логотипом “Луи Вюиттон”. Его белые брюки были в пыли. Он был загорел, но не черномаз, широкоплеч, но не кривоног, белозуб, но не волосат, ясноглаз, но не горбонос. Девушки в зале затрепетали. В боге они увидели то, что любили в гнедых жеребцах побережья, и не увидели то, что не любили. Бог в девушках не увидел ничего. Он поморщился и сел.
— Здравствуйте, коллеги, — сказал он устало. — Мы же теперь коллеги? Я посмотрел сегодня на ваш, с позволения сказать, совхоз и могу обещать вам одно: теперь здесь все будет по-другому. Если есть вопросы, задавайте. У меня пять минут.
— “Вольная Нива”, — представилась девушка с заднего ряда.
— Вас так зовут?
— Нет. Меня зовут Нора. Один вопрос. Скажите, это правда, что вы собираетесь снести совхоз и построить здесь коттеджный поселок?
— Нельзя исключать.
— А что будет с людьми, которые тут работают, вас не интересует?
— Это уже второй вопрос. А вы собирались задать один.
— Не уходите от ответа.
— Весь коллектив совхоза мы трудоустроим в поселке и дадим еще дополнительные рабочие места городу.
— Но среди них есть профессора, ученые. Вы заставите их работать вахтерами?
— Не хотят вахтерами, могут полотерами. Уверяю вас, у меня полотеры получают больше, чем у вас — профессора, — ответил Бирюков.
— А вы знаете, что здесь выращивают самый северный чай в мире?
— Знаю. Правда, я так и не понял зачем, — ответил Бирюков и встал, показывая, что он все сказал. Он устал, и ему было все равно, что о нем напишет местная пресса. С губернатором он давно договорился.

“Я люблю свою жену, но, короче, видеть ее не могу”

Ресторан “Лурдэс” стоял под горой на поляне у пруда. Через пруд построили мостик, а под ним завели лебедей и любовные лодки для легких прогулок.
Хозяин ресторана был отставным майором российской армии. Он сначала чуть не погиб в Афганистане, а потом, как в награду за это, десять лет счастливо прожил на Кубе, защищая геополитические интересы Родины в окружении пальм на песочке.
Потом Родина временно в своих геополитических интересах запуталась, и база на Кубе стала ей не нужна. Майор вернулся домой во Владикавказ, загорелый и благодарный, готовый и дальше защищать, что скажут. Тем более что ему давно была положена квартира.
Но, пока квартиры не было, его с женой и тремя детьми поселили в бараке казармы. В комнате, кроме двуспальной солдатской кровати, помещалось две табуретки. На одной стоял телевизор, на другой — электроплитка, заменявшая семье кухню.
Комната была проходной. Фанерной перегородкой она отделялась от склада. Если кому-то был нужен противогаз или еще что-нибудь, все шагали в больших сапогах на склад мимо майоровой жены в халате и майоровых сыновей, которые стоя делали уроки, положив тетрадки на телевизор...
После этого от майора ушла жена. Уехала к маме в Минск и прислала оттуда письмо. Написала майору, что вернется, когда он станет мужчиной.
Тогда майор наконец-то украл. Страдал, видит Бог, но украл. И не просто украл, а присвоил деньги, положенные его солдатам за год службы в Чечне. Вышел в отставку, забрал из Минска семью и переехал в Сочи, поближе к любимому климату.
Через год он построил в горах лучший в городе ресторан и назвал его в честь кубинской деревни, в которой служил. Майор снова был счастлив, и ему ни за что не было стыдно...
— Скажите, а местные люди ходят в школу? — спросил Борис.
— Конечно, ходят, — ответила, удивившись, Нора.
— И вы ходили?
— Естественно.
— Хорошо учились?
— Серебряная медаль.
— А скажите, “курица жареная” как правильно — две “н” или одна?
Нора не знала, как правильно.
— И сколько ваши родители заплатили за медаль? — засмеялся Борис.
— Недорого, — с вызовом ответила Нора. — А сколько вы заплатили за убийство директора “Южных Вежд”?
— Недорого, — спокойно ответил Борис. — А если серьезно, насколько мне известно, никто его не убивал. Он просто утонул, разве вы не в курсе? Дело возбуждать не стали. Я думаю, пьяный был, вот и все.
— Надо же, какое совпадение! Рассказал журналистам, как вы банкротите совхоз, а через день просто утонул.
— Послушайте, Нора, вы очень маленькая и очень глупенькая. Но очень красивая. Давайте выпьем за вас. И перейдем на ты.
— Хорошо, — согласилась Нора и потянула бокал к Борису. Ей было приятно перейти на ты с важным человеком из Москвы. И, в сущности, безразлично, кто убил директора “Южных Вежд”. Ну, убили и убили. Серьезные люди, делают бизнес — мало ли что может случиться. Большие деньги по-другому не зарабатывают — это Нора хорошо понимала...
...Борис проводил Нору взглядом человека, которому только что подали новый десерт. Норины длинные волосы вились, как серпантин местных дорог. Борис хотел было что-то крикнуть ей вслед, но передумал и сел обратно в машину.
— Шеф, дай один звонок сделать, по-братски, — попросил его Майдрэс.
Бирюков протянул ему телефон, и Майдрэс уверенно заговорил в трубку моментально изменившимся, очень серьезным голосом:
— Зайтар, ты слышала, в обезьяний питомник чебурашек привезли! Каких-каких, обыкновенных чебурашек, какие они бывают! Всех племянников возьми, и Сусанне тоже скажи, и Гайкушке скажи, всех детей соберите — и чтобы завтра прямо с утра все поехали смотреть чебурашек. Их на один день только привезли. Откуда-откуда, из Африки, где они живут, короче! Откуда еще! Давай, не могу больше говорить.
— Это ты с женой разговаривал? — спросил Борис, смеясь.
— Да. Нас три кента, короче, и нам надо завтра, чтобы жен один день не было тут, короче. Там эти девочки опять приехали, что я говорил, с Сыктывкара — я возле гостиницы их только что видел. Я месяц назад женился, — объяснил Майдрэс. — Теперь ты мне можешь сказать, зачем я это сделал? Не мог хотя бы до конца лета подождать! Я на море не могу ходить — переживаю! Столько лежит тел, такое разнообразие, короче! Хожу, вспоминаю, как я раньше жил — в прошлом году, в позапрошлом. Хожу и аж плачу! Вся эта тема, пока познакомишься, пока раскрутишь ее, короче. Особенно если замужняя, — сладко всхлипнул Майдрэс. — Замужнюю всегда легче раскрутить, чем незамужнюю. И не ломается, и хочет, — Майдрэс задумался мечтательно. — Ты вообще знаешь, чего мужчины в этом городе больше всего боятся?
— Чего? — спросил Борис, продолжая смеяться.
— Передачу “Жди меня”, короче! Я не понимаю, как это мне теперь ничего с женщинами нельзя? А зачем тогда, короче, вообще жить? Я, знаешь, что думаю, короче. Я просто пока не научился это делать без палева. Но я научусь. Я люблю свою жену, но я уже, короче, видеть ее не могу. Я, когда женился, брат, я отвечаю, не думал, что так будет. Если бы я думал, не женился бы!
— Та же тема, брат. Та же тема. Или как тут у вас говорят, — сказал Борис.
— А ты давно женат?
— Семнадцать лет.

Подготовил Валерий ГАСПАРЯН

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.