Этот материал был опубликован 24 апреля 2024 года турецкой журналистской Тугче Йылмаз на которую подали в суд за упоминания темы Геноцида армян и обвинили в «оскорблении турецкости, Турции, турецкой нации и государственных институтов» за использование слова «геноцид» и за обращение к опыту армян, живущих в Турции.

Двое молодых армян из Стамбула рассказали о своём отношении к армянскому языку и культуре, о связи с городом и о том, что для них означает 24 апреля 1915 года.

В этом году исполняется 109 лет со дня Геноцида армян.

Сегодня правнуки переживших Геноцид представляют уже четвёртое поколение.

То, что четвёртое поколение передаст следующим, определяет путь осмысления геноцида.

Мы поговорили с Ареном (27 лет) и Зепюр (27 лет), родившимися и выросшими в Стамбуле и получившими начальное образование в армянских школах, — о том, что значит быть молодым армянином в Турции.

«Что значит быть молодым армянином в Турции?»

Арен: Быть молодым армянином в Турции — значит сталкиваться со множеством трудностей. Я родился и вырос в Стамбуле, учился в армянских школах до старших классов. Под конец школы я начал осознавать определённые вещи. Я поймал себя на мысли: подождите, получается, в этой стране я иногда должен защищаться или даже скрывать свою идентичность. И тут начали всплывать детские воспоминания. Как мама просила меня на улице говорить «анне», а не «мама». Как бабушка просила не звать её «яя».

Реакции людей порой бывают странными. Одни смотрят на тебя, как на диковинку, другие засыпают вопросами: «А когда ты приехал из Армении?», «А у вас что, нет подготовительных школ?», «Зачем ты сдаёшь экзамен здесь?» — и, конечно, «Ты веришь в геноцид?» Мы иногда шутили в ответ — говорили, что я «выбрал Турцию, потому что мой папа миллиардер». К счастью, в подготовительном классе у меня был ещё один армянский друг.

Дружба с курдами

Когда я поступил в университет, естественным образом стал общаться с курдами. Они составили мой круг друзей. С ними я мог говорить о важных вещах, и я понимал: если кто-то попытается меня задеть — они меня защитят.

Ты учишься «жить» — где лучше скрыть имя, когда быстро перейти на армянский, чтобы предупредить друзей. Иногда приходится прятаться, иногда — открываться. Жить так, словно идёшь по воде, не оставляя следов. Постоянно чувствовать обстановку и под неё подстраиваться. Иногда моё имя кому-то кажется интересным, красивым; но если я чувствую риск, говорю, что имя не армянское, а, скажем, персидское или еврейское.

«Язык боли»

— Ты говоришь дома по-армянски? Как ты его выучил?

Да. Меня учили бабушка и школа. Мои родители знают язык плохо. Бабушка — отлично, она училась в армянской школе в Стамбуле. Странно, что мама не получила такого же образования — она ходила в турецкую школу в Эрзинджане. Дома бабушка говорила с нами только по-армянски, поэтому первые наши слова были на армянском. Помню, как она иногда специально не отвечала мне, если я задавал вопрос по-турецки. Особенно в апреле — в месяце траура. Она однажды сказала: «Я не хочу говорить на языке боли».

— Ты бы хотел, чтобы дома говорили только по-армянски?

Да. Потому что язык укрепляет твоё существование. Но так не получилось. Мы с братом говорим друг с другом на армянском, но мне кажется, что я иногда «спотыкаюсь» в письме и чтении. Я хотел бы, чтобы дома всё было на армянском. Когда перестаёшь говорить на языке, отдаляешься от культуры. Мы не всегда понимаем молитвы и гимны в церкви — и это больно. Сейчас в Стамбуле, наверное, осталось максимум 30–40 тысяч человек, говорящих на армянском. Страшно осознавать, что язык может не перейти следующему поколению. А когда теряется язык — теряется культура, церковь, традиции свадеб и похорон. Раньше в Турции были усилия по сохранению языка, но после 2015 года я не вижу их больше.

Военная служба

— Ты служил в армии?

Да, по сокращённой программе. Но столкнулся с трудностями. Моё несчастье в том, что служба пришлась на апрель — время памяти геноцида. Смерть Севага Балыкджи 24 апреля не была случайностью. Эта новость вызвала в нас ужас. Грант Динк был убит в 2007-м, а четыре года спустя, в день памяти, погибает армянин-солдат. И в день Пасхи. Я не знал Севага, но будто потерял близкого.

— Ты столкнулся с проблемами во время службы?

Да. За несколько дней до 24 апреля нас собрали. Командир спросил, есть ли среди нас имамы. Несколько человек вышли вперёд и начали объяснять понятие «мученичества». Я отошёл в сторону, зажёг сигарету. Командир выбрал из 300 человек именно меня. Скинул сигарету, приказал: «Встань. Ты не хочешь стать мучеником?» Я вспотел. Молчал. Снова спросил — на меня смотрело уже 150 человек. На третий раз я будто не контролировал себя и вдруг сказал: «Я не могу быть мучеником, господин». Он: «Почему?» И я сказал: «Я армянин». До конца службы оставалось пять дней, до 24 апреля — два. Я скрывался 20 дней и всё-таки должен был раскрыться. Он посмотрел на меня, обнял… Я подумал: всё, конец. И вдруг сказал: «Разве мы не защищали родину вместе в Османскую эпоху?» Я ответил: «Да, господин».

«Мы никого не убивали»

Через пару часов меня снова позвали. Командир начал спрашивать: как проходят армянские свадьбы, похороны, есть ли крещение. Потом разговор перешёл на 1915 год. Он говорил: «Это было… их тоже убивали… это было взаимно». Внутри я думал: вы убили моих предков, но не всех — я стою перед вами. Потом он спрашивал о золоте, «сокровищах». Я отвечал, что ничего не знаю.

Когда нам выдали жетоны, у всех была буква «М» — мусульмане. У меня — «H»: христианин. За три дня до конца службы я каждый день молился и звонил родителям — уверял, что всё хорошо, хотя не мог рассказывать, что происходило. Когда всё закончилось, он снова обнял меня. И прошептал: «Мы никого не убивали. Если бы убивали, тебя бы здесь не было». Я ответил: «Вы правы». Схватил сумку и ушёл.

Что для тебя значит 24 апреля?

24 апреля невозможно описать одним словом. В первую очередь — тревога. Для меня это один из важнейших дней борьбы за существование армян в Турции. Наверное, к нему можно добавить и 19 января (годовщина убийства Гранта Динка). Даже в самые тяжёлые времена мы выходим и говорим: мы здесь — со своим телом, языком, культурой. Мы хотя бы можем зажечь свечу и вспомнить предков. Но возможность коллективного траура, открытого требования справедливости — по-прежнему под запретом. Поэтому 24 апреля — это непрекращающийся траур. Он длится уже 109 лет.

«Правда едина и универсальна»

27-летняя Зепюр говорит, что чувствует себя относительно привилегированной, но иногда переживает тревогу — просто потому, что она армянка.

Зепюр рассказывает свою историю и значение 24 апреля:

«Мой первый язык — армянский. Когда я пошла в детский сад, в четыре года, выучила турецкий. Сейчас свободно говорю. В старших классах продолжила учиться в армянской школе. Думаю, мне повезло — я не сталкивалась с негативом. Моё имя вызывало интерес. Семья не запрещала называть маму “мама” на улице. Если у меня будут дети, я хочу продолжить традицию. Запреты рождают страх. В отличие от тех, кто мечтает уехать, я хочу жить здесь. Мы должны сохранять своё присутствие».

«24 апреля — одно из самых важных событий в нашей жизни. Как правда едина и универсальна, так и то, что произошло 24 апреля, — истина. Её нельзя изменить. Мы знаем то, что нам рассказали. Это события не далёкого прошлого. Наши истории и наши боли ещё свежи. Их нельзя забыть, они достойны памяти. Моя мама родом из Антакьи, армянка из Хатаи. История по материнской линии даёт мне силу».

Сопротивление на горе Муса-Даг

«Настоящее сопротивление — Мусадагское восстание. Жители деревень у подножия горы в Антакье не покинули родину, а поднялись в горы и начали борьбу. Мне кажется, гора защитила их. Они взяли еду: пшеницу, мясо, воду. Готовили кёкчек — он очень питательный. И это сопротивление закончилось победой. Потери были наименьшими. Некоторых вывезли на кораблях в египетский порт Порт-Саид. Потом начались переселения — в Ливан, Сирию, США, Европу. Конечно, это печально».

«Отец тоже армянин, из Дерсима. Его травма — 1938 год. Его семья вспоминает принудительное переселение в Кютахью. “Чёрные поезда”. Потом возвращение, но уже не в Дерсим — в Элязыг. Эти травмы передаются нам. Это печально. Да, мне повезло, иногда любопытство кажется безобидным, но далеко не всегда. Мы чувствуем это. Мы и так потеряли слишком много — целые семьи. Я надеюсь, что новых потерь больше не будет. И что мы останемся вместе».

Источник: bianet.org

Перевод: Armenian Global Community