7 декабря состоится знаменательное событие в мире классической музыки: Заслуженная артистка России Мария Сафарьянц, выдающийся скрипач, обладатель многочисленных наград и почетных званий, президент Фонда и художественный руководитель престижного Международного музыкального фестиваля «Дворцы Санкт-Петербурга», отметит свой юбилей. Это торжественное мероприятие пройдет в Большом зале Санкт-Петербургской академической филармонии имени Д.Д. Шостаковича и будет включать в себя гала-концерт, в котором примут участие выдающиеся музыканты из России, Армении и Италии. Это событие, несомненно, станет важным культурным событием, демонстрирующим высокий уровень исполнительского мастерства и подчеркивающим значимость вклада Марии Сафарьянц в развитие музыкального искусства.

Несмотря на плотный график, связанный с подготовкой к предстоящему концерту, Мария Саркисовна нашла возможность встретиться с молодыми музыкантами из Степанакертского центра культуры имени Комитаса, которые прибыли в Санкт-Петербург из Еревана для участия в музыкальном конкурсе. В ходе этой встречи она поделилась с участниками своим профессиональным опытом и рассказала о ключевых этапах своего творческого пути. Затем Мария Саркисовна предложила юным музыкантам исполнить свои конкурсные произведения, что позволило ей провести детальный анализ их исполнительских навыков и дать ценные рекомендации. Таким образом, неформальная встреча с известной артисткой трансформировалась в полноценный мастер-класс, способствующий профессиональному росту и развитию молодых талантов.

Провожая гостей, Мария Саркисовна, продолжая начатый разговор, сказала мне:

— Понимаете, вся жизнь моей семьи была связана с Советской Арменией. Ну, там родственников много было. И всё это я помню, какая-то атмосфера была чудесная. Просто когда в Армению приезжали, такая была благополучная тогда жизнь. Благополучная республика была. Едва ли не одна из самых благополучных.

— А вы потом часто бывали в Армении?

— Да, конечно. И в Карабахе тоже была. Я в Карабахе была два раза. Один раз я просто поехала в день празднования независимости Карабаха. Это был 2017 год. Мы ездили с тогдашним президентом Сержем Саргсяном и его супругой Ритой Александровной. Там была премьера оперы «Давид Сасунский». А потом, в 2019 году, мы с группой участников фестиваля были четыре дня в Ереване и четыре дня в Карабахе. У меня родственники работают в хорошей туристической компании «Levon Travel». Они нам сделали такой тур. И это последний раз, когда я виделась с президентской четой Саргсянов, я была тогда у них в гостях.

— Вы вообще верите в какие-то мистические вещи? Почему я задаю этот вопрос? Вот Вы родились в доме, где жил Римский-Корсаков. И говорили, что Ваши родители не связаны с искусством.

— Да, это так. Отец был генеральным конструктором и в этой должности запроектировал большую часть аэропортов Советского. Мама была гидроинженером, но она  довольно быстро ушла из профессии и занималась детьми. Так что музыкантов в семье не было.

— Может быть, действительно мистика места как-то повлияла, ведь Вы живёте там, где Римский-Корсаков наверняка написал там много своих сочинений?

— Да, я вот в этом же доме и живу. У нас та же парадная. Кстати, чисто петербургское слово, знаете, парадная, в Москве не говорят, да? Там находится музей-квартира Римского-Корсакова. Музей на третьем. А на втором этаже — это родительская квартира, где я тоже росла. Теперь у меня еще над музеем квартира на четвертом этаже. То есть мы Николая Андреевича окружили с двух сторон. В этом подъезде когда-то были коммунальные квартиры, где семья моего отца пережила блокаду. В ней же родилась и я.

Родилась, конечно, я в родильном доме, Снегиревский (сейчас Клиника акушерства и гинекологии имени В. Ф. Снегирева — ред.). Это дореволюционный родильный дом, где, кстати, родился и Владимир Владимирович Путин. Да, кстати, я всегда говорю, что родились мы в одном родильном доме, и крещена я тоже в Преображенском соборе.

Моя семья переехала в Ленинград из Карабаха в 1928 году. И там, в этом доме, жила такая благородная, дворянская семья. Глава семейства Александр Николаевич Болдырев был завкафедрой востоковедения в университете. То есть это был такой топ класс. И, конечно, у них в квартире стоял рояль марки Бехштейн. И Галина Федоровна играла на нем. И она меня очень любила. Она со мной в детстве музицировала. Меня, конечно, потянуло сразу в это русло. Поэтому воспитана я была в этой прекрасной среде. Это воистину было очень благотворное соседство.

На другом этаже жила внучка Римского-Корсакова Ирина Владимировна Головкина, замечательная женщина, которая написала прекрасные мемуары, которые можно найти в Интернете. Они тоже немало пережили там. Пострадали, конечно, от репрессий. Вообще их история очень тяжелая.

А у Галины Федоровны еще родная сестра Марианна Федоровна жила во дворе, она тоже дворянского происхождения. Помню, она как Екатерина Великая передвигалась по двору. Когда она шла с помойным ведром, было такое ощущение, что она на бал собралась. Эта выправка, вот эта кичка из волос, голова держалась, стать такая. Она была пианисткой и  служила концертмейстером в Мариинском театре. Гастролировала со многими известными певцами, в том числе с Сергеем Лемешевым. Вот такая прекрасная аура нашего дома – гнезда, из которого я вылетела.

— После этого Вы стали учиться в музыкальной школе. Я читал в одном из интервью, что первое Ваше крупное выступление состоялось в 12 лет.

— Да, в 12 лет. Это был отчетный концерт в школе, Дворце пионеров. Знаете, я училась и в музыкальной и в общеобразовательной школе № 321. Она историческая школа. Эта школа была первым благородным пансионом, а потом она стала первой петербургской гимназией. Там учился Михаил Иванович Глинка, там учился брат Александра Сергеевича Пушкина Лёвушка, который и познакомил брата с Глинкой. Там много, кстати, значительных людей учились. У нас вот эта аура этого уголка хорошая была. И здание одно из лучших для школы до сих пор. Там  сын мой учился, мой брат, в общем, у нас вся семья туда ходила. Это почти напротив дома. Вот такая вот история.

— А каким образом Вы выбирали тот инструмент, на котором хотите играть? Вам всегда скрипка нравилась?

— Нет. Я просто, понимаете, когда в школу поступала, я уже тоже об этом рассказывала. Меня  Галина Федоровна подготовила. Там дети что-то должны были спеть. Ну и тогда было модно, все пели «Солнечный круг, небо вокруг». И пели довольно фальшиво. Она трудно интонационно, кстати говоря.  А меня спрашивают: «Деточка, что ты споёшь?» Я говорю: «А я спою третью песню Леля из оперы Римского-Корсакова «Снегурочка». «Туча с громом сговаривалась…» Все так:  «А!!!» И я пела вот эту песню. И потом подошел директор и сказал, что у девочки абсолютный слух, поэтому давайте отдадим её на скрипку. Говорит, ну не понравится, мы ее переведем на фортепиано. Там, говорит, есть общий курс фортепиано, она может ходить, может развиваться, потом может по двум классам заниматься. Ну, вот так это и получилось. Вообще я и по сей день храню свою, конечно, большую любовь к фортепиано. Если бы я еще вторую жизнь прожила, я бы стала пианисткой. Все подбираю, все играю, гармонизую там все это. Рояль – это вертикаль. Он инструмент-оркестр. И возможности его гораздо больше. Скрипка же —  горизонталь.

— Сохранили первую скрипку?

— Нет. Они же маленькие скрипочки. Родители друг другу передают, не оставляют. Кому-то другому в классе нужна. Я с четвертушки начала, четвертушка, половинка, и уже целая.

— Была какая-то особо любимая скрипка?

— Вы знаете что, ну, любимая та, которая уже хорошая. Когда я училась в консерватории, я играла на скрипке своего профессора, он мне ее дал, видимо, рассчитывал на то, что я у него куплю. У него был еще один итальянский инструмент, но он стоил слишком дорого. Мои родители не купили, но и нам повезло, потому что случайно мы другую итальянскую скрипку купили, разобранную. Мы эту скрипку приобрели и сделали. Вот я до сих пор на ней играю. Стефани.  Думаю, что это был где-то 1982 год, скорее всего.  Но потом мне один раз как-то мой муж Константин купил скрипку, тоже итальянскую,  Маджини, Но ее сохранность не такая хорошая, не такая здоровая, потому что тоже очень старенькая. Она еще старше скрипка, чем моя, на которой я играю. 

— Вы великолепно выглядите! Как удается оставаться красивой женщиной?

— Спасибо.  Ну, во-первых, как-то вот вроде как красивые родители у меня были. У меня папа и мама очень хорошие. Я покажу, у меня есть даже в телефоне фотографии. Да, потом, как вам сказать? То, как человек выглядит, это как сказал Бальзак, что каждый человек после 40 лет в ответе за свое лицо. С чем я согласна. Для меня очень важно, чтобы просыпаясь с утра, соглашаться со своим изображением в зеркале. Ну и потом, конечно, за собой надо следить. Каждый человек ставит себе задачи какие-то. У меня сын родился в 93-м году. Я начала заниматься фестивалем, а это другая история. Во-первых, я работала до этого по контракту в Италии. А до Италии я 8 лет отработала в Филармонии, куда поступила в студенческие годы по конкурсу. И довольно рано стала ездить за рубеж на гастроли. У меня была возможность и одеваться, и что-то, вообще видеть этот мир. Я вперед все время шла. Потом вот это Италия, потом некоторое время я находилась по личным обстоятельствам в Германии. Светская жизнь. В каком смысле светская? Не в смысле какой-то фальши, торчания где-то в каких-то тусовках и так далее. А потому что я выхожу к людям, я им рассказываю. Я обязательно веду свои концерты. У меня очень многофункциональная жизнь. И для меня моя внешность – это часть моей профессии. Поэтому, да, и там телевидение, какие-то съемки… Обязательно надо выглядеть остойно.

Так или иначе, но твоя задача, мне кажется, что каждому талантливому человеку природа доверила свою тайну. И у каждого человека она своя.

— То есть вы перфекционист?

— Стремление к этому есть. Не нравится, когда морщины на лице, мне не нравится то это, пятое, десятое. Когда у тебя лишний килограммчик выскочил, еще что-нибудь. Мне это не нравится. Я стрелец по знаку, стрельчиха. Да, мы все время куда-то  идем. Знак такой творческий. Это отражается и на моей профессии.

— А вообще, считаете ли Вы себя организованным человеком?

— Нет, не очень. Скорее я ответственный человек. Очень. И я знаю, что надо сделать, но… Потом, могу сказать, у меня дисциплина хромала. Если бы она у меня не хромала, я бы достигла большего.

— В школе, наверное, хулиганкой были?

— Вы знаете, я не была хулиганкой, но я была заводилой такой. И, наверное, скорее даже это было уже не в школе, а это было, когда я уже в училище училась, в Мусоргского, и потом в консерватории. Я была такой немножко шпаной, и вокруг меня объединялись. Я всегда была таким немножко «вождем краснокожих». Вокруг меня всегда были друзья и коллеги. Всегда чего-то я такое напридумывала. Вы знаете, что интересно? У нас был очень хороший дружный курс в консерватории. Очень талантливые все были. Тогда мы вообще не думали, где мы будем работать или что-то такое. Беззаботные первые курсы. Понимаете, мы с одной стороны вроде шпана, мы шкодили и так далее. Но… Все занимались. Отношение к инструменту было святым. Все очень хорошие. Вовка Токарев в Мехико, в Филармонии. Другой был в Копенгагене концертмейстером. Я в Ленинградскую филармонию поступила по конкурсу. И духовые, и струнники, и пианисты – прекрасные выпускники Ленинградской консерватории.  Представляете, вот такая была история. Важна была даже не внешность, а что человек из себя представляет как музыкант. Статус музыканта, понимаете, вот это было всё. По крайней мере, это поколение наше.

— А в дальнейшем Вы так же оценивали мужчин или пересмотрели эти взгляды?

— Я долгое время так оценивала, но потом там уже было другое проникновение, что за личность. Но вот если это был музыкант, профессионал, то, конечно, интересовало это, так и осталось в сознании.

— То есть неспроста Вы за своего мужа вышли замуж?

— Ну, это отдельная история.

— На Западе сейчас отменяют русскую культуру. Тем не менее, контакты продолжаются. Вот и Вы приглашаете на свои фестивали и концерты артистов из-за рубежа.

— Знаете, у меня не прекратились контакты. У меня сейчас будет вот этот юбилейный концерт. У меня три блистательных солиста приезжают из Италии. Из Армении несколько, с ними  вот такая драм-сопрано Элен Егиазарян, очень яркая. Я ее на открытие летнего фестиваля приглашала. При встрече с Гергиевым он говорит: «Ты меня опередила, я ее на «Аиду» приглашу». В Армении голоса есть. Но, понимаете, мне дико обидно, я вам честно могу сказать. Ведь нация талантливая. Я говорю не потому, что у меня такая фамилия, но я просто вижу, есть потенциал во всех сферах: что в науке, что в музыке, что в спорте, и хлеб умеют растить. Она такая в каком-то смысле самодостаточная. И… не могут построить государство. Что-то в армянах есть такое, что им мешает выстроить свое государство. Руководителей страны не любят. И чуть что — уезжают из страны. Ну, как-то это неправильно. А вы вообще как-то попробуйте на своей земле что-то сделать.

— Какой период в своей творческой жизни вы считаете самым лучшим?

— Ну, Вы знаете, если так посмотреть, есть какие-то в жизни каждого человека трамплины, да? Я всё-таки развивалась довольно последовательно. Если посмотреть, у меня не было таких… срывов каких-то, чтобы что-то там произошло. Всегда дом, родители хорошие, любящие. Считаю моментом хорошим, что я всё-таки уже на четвертом курсе поступила в филармонический оркестр. Это было по конкурсу. Это было очень хорошо. Потому что оркестр, вообще служба в хорошем симфоническом оркестре, дает очень большое образование и развитие. Ты сидишь, слышишь вот эти все партитуры, очень много замечательных дирижеров. Мне потом, когда я ушла уже из оркестра, мне он снился, вот это звучание. Это самый великий инструмент, это симфонический оркестр. Потом, конечно, рост, когда я почувствовала себя в Италии. Я тоже поступила, получила контракт, и я управляла этим оркестром. Мне давали много солировать, ездила по Италии. Я помню, что был случай, Виктория Муллова, известная скрипачка, должна была на фестиваль приехать, и она что-то задержалась, не могла, а у нее два концерта. Я просто взяла, вышла и сыграла концерт Баха вместо нее. И оркестр был потрясен, потому что для них это необычно. Вот просто, что человек может выйти, такой запас прочности. То есть какие-то вот такие вещи, как Вам сказать, это вот какие-то рекорды определенные. Их было, конечно, много. Какие-то вот вещи запоминающиеся, трогательные: вот море, мы плывём, вот Италия. Ну, какие-то награды были…

— А какая самая памятная награда?

— Вы знаете, наверно, всё-таки, когда я получила Заслуженную артистку. Для меня это самая главная, самая важная награда, полученная на своей родине. Где бы тебя ни привечали, главное — твоя оценка здесь. Я просто помню, когда я получила из рук Валентины Матвиенко, конечно, для меня очень трогательно было… Так же, когда мне Серж Саргсян вручал медаль Мовсеса Хоренаци. Ещё из памятных, когда я приехала на гастроли в Италию, в тот район, где я работала концертмейстером, вдруг мэр города выходит на сцену и вручает мне награду, которая называется «Жизнь во имя музыки». Ну, вот есть какие-то вещи, которые дороги для музыканта. Мы всё равно, кто бы что ни говорил, мы социальные существа. И оценка общества важна. Хотя я повторяю, что я… самоед, как и все, впрочем, стрельцы. Я сама себе караю, я знаю прекрасно, на каком я свете. Просто это такая, что называется, совесть артиста, есть такое понятие. Но сколько бы ни награждали, я считаю, что нет ничего более в жизни неустойчивого, чем успех.

— Вы как-то сказали в одном из интервью, что жизнь — это марафон. Вы сегодня много уже рассказывали, обозначали верстовые столбики на его пути. Вот что дальше? Уже есть какие-то видения, идеи?

— Он всё равно продолжается именно в силу этих причин, задач. Просто они, конечно, мы же гибкие, они же меняются, и жизнь меняется. Естественно, мы сейчас тоже живем в определенных условиях, от этого зависит и репертуар, и направление мысли, и принятие решений… Я за родину нашу переживаю, понимая, что нас пытаются додавить. Поэтому надо делать то, что ты можешь. Два года, как я преподаю. У меня на это тоже какие-то определенные планы. Так что, мой жизненный и творческий путь продолжаются.

Беседовал Виктор Коноплев

Фото из личного архива Марии Сафарьянц