Стартовой целью нашего исследования стало определение главного образа из круга ассоциаций, которые возникают в сознании современного человека вокруг лексемы «Армения», или вопрос: какой из паттернов армянского текста лидирует? Для этого мы провели опрос в одной из социальных сетей. Вопрос к респондентам выглядел так: «напишите одно слово (образ, предмет, вид ландшафта, событие, персону и т. д.), которое приходит на ум, когда вы слышите “Армения”». (Описание опроса, его аналитика и результаты приведены в статье: [1].)

Итак, Арарат стал словом-«победителем». Совпадает с ответом наших респондентов и модель армянского текста, выведенная писателем Андреем Битовым: «Город? Ереван. Озеро? Севан. Гора? Арарат» [2, с. 196].

С одной стороны, перед нами некий парадокс: на вопрос об ассоциации с Армений мы получили в ответ название горы, которая находится вне пределов границ Армении, с другой стороны – таков устойчивый паттерн культуры.

Далее рассмотрим Арарат как образ, мотив, паттерн не вообще в литературе, а в поэзии.
Первотекст, где упоминается Арарат, – Библия: три раза как страна, один раз как гора, «именно с этим местом связывает Библия как рай земной, так и возобновление жизни на земле после потопа» [3, с. 11], – пишет Н. Тер-Григорян-Демьянюк в своих библейско- лингвистических наблюдениях. Осип Мандельштам писал о рождении у него шестого – «араратского» чувства «притяжения горой» [4, т. 2, с. 127].

Арарат предстает перед русскими поэтами сквозь дымку и туман – что стало клишированным образом армянского текста: у Г. Кубатьяна – «и даль Араратской долины / затянет ватин тополиный» [5, с. 44] – неожиданная ветвь скрытых сравнений: тополиного пуха с ватином, и все вместе с туманом; у В. Инбер – «Мы подъезжали к городу. Из тьмы / Рождалось утро. В дымке синеватой / Затрепетало серебро – и мы / Увидели громаду Арарата» [6, с. 56]; у В. Брюсова – «Овеян ласковым закатом / И сизым облаком повит…» [7, с. 241]; у В. Звягинцевой – «С балкона был виден седой Арарат, / Туманный и зыбкий, как вечность» [8, с. 22].

«Туманность», сопутствующая образу Арарата, сгенерировала легенды и мемы. Явление Арарата воспринимается русскими путешественниками как везение, как знак доверия. Арарат не открылся императору Николаю I [9]. Зато исследователь русской литературы, Ирина Сурат, приехав в Армению, видела его каждый день – «из арки Чаренца, да и вообще он был виден чуть не отовсюду, в последний раз – с летного поля аэропорта» [9, с. 202].

Лирический герой стихотворения М. Матусовского «Арарат в тумане» также попал в «зону недоверения» Арарата:

Я был в обиде на Арарат.
Вот уж неделя, как в Ереване я,
А он на меня неделю подряд
Не хочет совсем обращать внимания.
<…>
Крутые тучи откинув прочь,
Он вдруг явился мне из затмения… [10, с. 99].

Упомянутая  выше Арка Чаренца [9,  с. 202]  –  это  то благодатное место, которое было отмечено как идеальное, чтобы увидеть Арарат. Построенная в 1957 году, в разгар «оттепели», когда стало известно о репрессиях и были возвращены многие имена, арка получила имя армянского поэта Егише Чаренца, скончавшегося в тюрьме [11]. На дуге арки последние строки из его стихотворения «Язык Армении моей, его звучанье я люблю!»: «Пройдя весь мир – в нем белых гор, красой Масису равных нет! / Масис, как славы трудный путь в моем скитанье, я люблю» (пер. И. Поступальского; цит. по: [11, с. 46]). Масис – одно их названий горы Арарат.

С тех пор Арка Чаренца не раз упомянута в русской поэзии, например, А. Гитовичем:

Теперь гляди, прохожий, хорошенько –
Замедли шаг у каменных оград:
Здесь – лестница, и первая ступенька,
И вот – в проем – восходит Арарат [12, с. 68];

М. Матусовским:
Камни и травы успели с утра
Жарко прогреться,
И возникает вдали Арарат
В арке Чаренца.
<…>
Мир этот утренний кажется мне
Миром младенца.
Весь он сейчас уместился вполне
В арке Чаренца [13, с. 327].

Арарат рождает в поэтической речи схожую и одновременно индивидуальную метафорику, связанную с природным экфрасисом (природной скульптурой): у О. Мандельштама – «дорожный шатер Арарата» [4, т. 1, с. 165], у Ю. Веселовского – «Под шапкой белою великий Арарат» [14, с. 66], у В. Брюсова – «свой белый конус / Ты высишь, старый Арарат!» [7, с. 241], у Рюрика Ивнева – «Пред мраморной вершиной Арарата» [15, с. 52].

Образ Арарата сопровождается постоянными эпитетами: у М. Матусовского – «Белоснежней Арарата принаряжена невеста» [13, с. 317]; у Б. Чичибабина – «там беловенечный плывет Арарат» [16, с. 305]; у В. Брюсова – «Твой снег сияньем розоватым / На кручах каменных горит» [7, с. 241]; у В. Инбер – «у его подножья был так розов / Цветущий персик. Так цвели сады» [6, с. 56] – наполняются новыми смыслами, например, у И. Лиснянской: «Все Арарат запомнил – и до сих пор / Розов от Ноевой крови заснеженный склон» [17, с. 141].

В фольклорной действительности присутствует феномен «приватизации» известной, ставшей мифологизированной личности или объекта, придания ему самых превосходных качеств – Арарат также попал в эту обойму, на что обратил внимание литератор Александр Архангельский, воспроизведя речь армянского шофера: «Вон Арарат! Самая высокая гора в мире. Уловив недоверчивый взгляд, бросал на серпантине руль и вскидывал руки: думаешь, не знаю Джомолунгма? Знаю! Но Джомолунгма-Момолунгма где? Над уровнем мооооря! А здесь раз – и видно от начала до конца [18, с. 204].

Арарат – гиперболизирован практически у любого поэта: у Ю. Веселовского – «великий Арарат» [14, с. 66]; у В. Инбер – «Увидели громаду Арарата» [6, с. 56]; у Б. Слуцкого – «…Арарат. / Он небо задел / Своими снегами» [15, с. 25]; у А. Гаспари – «Но он огромный, как его несли?» [19, с. 77]. У всех поэтов Арарат – умудренный и убеленный сединами старец, который на Востоке окружен уважением и почитанием: у В. Звягинцевой – «седой Арарат» [8, с. 22]; у Ю. Веселовского:
Но старец Арарат стоит, как в прежние годы,
И он напомнит всем былые времена [14, с. 70].

Арарат выступает как космогонический паттерн (то, без чего непредставима земля армян), как мета пространства – у Г. Кубатьяна:

Эти клены, платаны и вдали Арарат,
этот зной непрестанный,
как из адовых врат [5, с. 45–46].

О памяти Арарата: он верный свидетель всех перипетий и трагедий, посланных армянской земле, армянскому народу – от библейских времен до современности:

Да, Арарат – и причал ковчегу весной,
И виноделу первому обелиск, –
Первую в мире лозу здесь вырастил Ной,
Первым отведал вино и напился вдрызг,
И посреди шатра в беспамятстве лег нагой.

И на заре, погруженный в глубокий сон,
Праведник пьяный предательски был оскоплен, –
Горе какое, какая боль и позор!
Все Арарат запомнил – и до сих пор
Розов от Ноевой крови заснеженный склон [17, с. 141].

Носитель исторической памяти, Арарат сам становится памятником – в восприятии поэта Б. Чичибабина:

Есть памятник горю в излюбленной Богом стране,
где зреют гранаты и кроткие овцы пасутся, –
он дорог народу и тем он дороже втройне,
что многих святынь не дано ни узреть, ни коснуться.

Во славу гордыне я сроду стихов не писал,
для вещего слова мучений своих маловато, –
но сердце-то знает о том, как горька небесам
земная разлука Армении и Арарата [16, с. 309].

Глядя на Арарат, поэт испытывает чувство сострадания к армянскому народу:

Я всем гонимым брат,
в душе моей нирвана,
когда на Арарат
смотрю из Еревана [16, с. 310].

Вернемся к ответам респондентов на вопрос: какие ассоциации вызывает у них Армения. Один из анкетируемых ответил: «Арарат, во всех смыслах». Мы поняли так: гора и коньяк, или шире – в метатексте – та самая лоза, выращенная Ноем [21, с. 225]. В цепи образов – лоза и коньяк – последний можно считать синекдохой, сужающей образ Ноевой виноградной лозы. И этот
«Арарат» тоже не миновали русские поэты.

А. Гитович:
А в Эривань поехать кто не рад?
Там, если не взойдем на Арарат,
То хоть сойдем в подвалы «Арарата» [22, с. 104];

М. Матусовский:
Недаром люди говорят,
Что влезть на гору Арарат
Гораздо легче, чем уйти
Из складов «Арарата» [10, с. 98];

П. Антокольский:
Да, да. Во всем огромном мире
Я вспоминаю тебя одну, –
В свирепой каменной порфире
Сухую горную страну
<…>
Где продается в лавке винной
На вынос снежный Арарат [6, с. 53].

В рамках армянского текста русской поэзии обнаружены своеобразные дебаты – экзистенциального характера. На гиперболизированный порыв Евгения Евтушенко – перенести наконец Арарат в Армению:

И верю я – настанет день, когда
Границ не будет – только арки радуг,
Исчезнут в мире злоба и вражда
И я прижмусь щекою к Арарату.
А если нет – лишь бы хватило сил! –
Пусть надорвусь, пусть мой хребет дробится, –
Я Арарат на плечи бы взвалил
И перенес его через границу… [6, с. 97] –

современный поэт А. Гаспари отвечает – не без укора:

Мне Арарат – и он уже не мил.
Переметнулся к нашему врагу.
<…>
Ах он не сам, его уволокли?
Но он огромный, как его несли?
Поверить не могу…

И так и не вернули, нет?
Но клялся вроде старший брат
Взвалить на плечи Арарат?
И не сдержал обет… [19, с. 77–78].

Итак, во-первых, Арарат в русском сознании выступает самым частотным ассоциативным образом, сопряженным с лексемой Армения; во-вторых, проделанная нами аналитика по поиску смыслов (см.: [1]), вложенных в образ Арарата русскими поэтами, свидетельствует, что Арарат – исторически сложившийся паттерн армянского текста в русскоязычном метатекстуальном пространстве культуры.

Шафранская Элеонора Фёдоровна,
Доктор филологических наук
Смоленский государственный университет,
Московский городской педагогический университет

Кешфидинов Шефкет Рустемович,
Аспирант Московского городского педагогического университета

Литература

1. Кешфидинов Ш.Р., Шафранская Э.Ф. Арарат – главный паттерн армянского текста в русской поэзии // Вестник славянских культур. 2023 № 4. С. 176–188.
2. Битов А. Уроки Армении // Битов А. Образ жизни: Повести. М.: Молодая гвардия, 1972. С. 165–285.
3. Тер-Григорян-Демьянюк Н. Загадочный Арарат. Библейские и лингвистические наблюдения. Буэнос- Айрес: Credo, 2004. 80 с.
4. Мандельштам О.Э. Сочинения: в 2 т. М.: Художественная литература, 1990.
5. Кубатьян Г. Имя: Стихи. Ереван: Советакан грох, 1979. 80 с.
6. Вечность. Русские поэты – Армении / сост. Г. Овнан. Ереван: Советакан грох, 1978. 198 с.
7. Брюсов В.Я. Собрание сочинений: в 7 т. / под общ. ред. П.Г. Антокольского. М.: Художественная литература, 1973. Т. 2. Стихотворения. 1909–1917 / подгот. текстов и примеч. А.А. Козловского. 494 с.
8. Звягинцева В.К. Моя Армения: Стихи, избранные переводы / сост. и авт. предисл. Л. Мкртчян. Ереван: Айпетрат, 1964. 166 с.
9. Сурат И. Притяжение горой // Знамя. 2015. № 11. С. 202.
10. Матусовский М.Л. Это было недавно. Это было давно. М.: Художественная литература, 1970. 272 с.
11. Салахян А. Егише Чаренц: Критико-биографический очерк. М.: Советский писатель, 1958. 179 с.
12. Гитович А.И. Зимние послания друзьям. М.; Л.: Советский писатель, 1965. 163 с.
13. Матусовский М.Л. Стихотворения. Песни. М.: Художественная литература, 1986. 405 с.
14. Русские писатели об Армении: Сборник / сост. С. Арешян, Н. Туманян. Ереван: Арменгиз, 1946. 235 с.
15. Это Армения. Стихи русских поэтов / ред., сост. и авт. предисл. Л.М. Мкртчян. Ереван: Айастан, 1967. 178 с.
16. Чичибабин Б.А. И все-таки я был поэтом…: Борис Чичибабин в стихах и прозе. 3-е изд., испр. Харьков: Фолио, 2002. 462 с.
17. Лиснянская И.Л. Шкатулка: в которой стихи и проза. М.: Русскiй мiръ, 2006. 475 с.
18. Архангельский А. Обращение в Армению // Знамя. 2015.
    № 11. С. 203–204.
19. Гаспари А. Поездка в Армению // Литературная Армения. 2021. № 1. С. 73–79.
20. Амелин М.А. Ереванский триптих // Знамя. 2015. № 11. С. 199–201.
21. Аверинцев С.С. Ной // Мифы народов мира: Энциклопедия: в 2 т. / Гл. ред. С.А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1992. Т. 2. С. 224–226.
22. Гитович А.И. Стихотворения. Л.: Художественная литература, 1982. 200 с.

Источник: Арарат: русская и национальные литературы: Материалы международной научно-практической конференции 26-29 сентября 2024 г.- Ер.: Мекнарк, 2024.- 267с.
Публикуется с разрешения автора проекта доктора филологических наук, профессора М. Д. Амирханяна.