ЛЕВОН АДЯН: В ТО ДАЛЁКОЕ ЛЕТО (Повести)

2 февраля, 2021 - 15:14
Автор: 

 В данной книге  повестей прослеживается живая проза, наполненная звуками жизни, своеобразными героями, которые выглядят, может быть, чуть наивно, однако поэтично. Но самое главное: все они — живые люди, уставшие от несправедливости, зла горя. Описание их историй помогает продолжать жить и смотреть на мир новыми глазами, с другого ракурса. Помогает любить и прощать, ибо тот, кто прощает, делает благо, в первую очередь, своей душе только после прощает оступившегося, согрешившего, иногда против своей воли.

Автор не делит людей на хороших и плохих, на друзей и врагов. Для него все люди — творения Бога, приносящие радость разочарование; помогающие расти, развиваться, закалять дух… ибо смысл жизни, в первую очередь, следует искать в духовной категории.

 С каждой строкой  повестей  мы погружаемся в мир горного края под названием Нагорный Карабах, где со времен Страбона хлеб родится с зерна, выпавшего из колоска; пчелы роятся на деревьях, а мед течет с листьев…

Памяти моих сыновей

посвящается

ДАЛЕКО В ГОРАХ

ПРОЛОГ

Много персиковых деревьев в нашем селе. Деревья эти расцвели сейчас, и цветы их — красно-фиолетовые — купаются в лучах прозрачного весеннего солнца. Повсюду в селе, во дворах, у старых разрушенных строений загорается красочная ярмарка пламенных цветов…

Деревья расцвели, и я сегодня впервые увидел, что у персикового дерева, растущего у дороги, ведущей в село, сломалась ветка. Весь день думал об этом. О том, что ветка эта сломалась, потеряла свою весну и что она не увидела этих цветов, которые цветут сейчас и будут цвести каждый год, когда придет весна, и персиковые деревья расцветут вновь красно-фиолетовыми цветами…

Долго смотрю в сторону ущелий. Из этих ущелий, извиваясь, дорога входит в село. Там, на ее обочине, одиноко и печально стоит раненое персиковое дерево. Я пристально смотрю в эту сторону,

постепенно вместо персикового дерева передо мной возникает непроглядная мгла, и в этой мгле я вижу Ее. Она улыбается мне, но улыбка ее печальна. Я ловлю себя на том, что шепчу ее имя: «Аргина».

«Аргина!» — слышу я собственный голос, но этот голос словно чужой мне, будто идущий издалека… Однако в следующее мгновение тает мгла, видение исчезает, и я снова вижу у дороги, ведущей в село, одинокое поникшее персиковое дерево, у которого сломалась ветка, потеряв свою весну…

— 1 —

Осень. Я стою на нашем балконе у открытого окна и смотрю вниз, на раскинувшееся на склонах ущелье, и здесь, и там, на хол-мах, наше село, которое нарядилось во все цвета осенних красок…

Пестрыми красками окрестных девственных лесов и гор покрылась также наша маленькая речушка с названием Барак Джур, которая берет свое начало в высоких горах и, зигзагообразно проходя вниз, делит наше село на две равные части, протекая через поля, овраги темные леса, течет, теряясь далеко в равнинных азербайджанских деревнях.

Прохладный осенний легкий ветерок играет на макушках де-ревьев, деревья тихо и нежно качаются, листья долго кружатся в воздухе и, как разноцветные бабочки, порхающие над водной гладью, медленно ложатся в приусадебных садах… Наша золотистая пушистая кошка Чюча, смазливая и изнеженная, одним прыжком достигает подоконника, садится прямо напротив и, глядя на меня, жалобно мяукает.

Пригрозив ей пальцем, говорю: «Чюча, замолчи!», а потом кричу на нее: «Спустись!» Но она не спускается. Повернув голову, смотрит прямо на меня и снова «мяяааууу», на этот раз жалобнее и протяж-нее. Ясно, что ей хочется быть со мной, просит разрешения. «Хоро-шо, не доставай меня, садись», — говорю я. И продолжаю смотреть вниз, на домики под жестяными крышами и прилегающие к ним приусадебные сады, несчетное множество персиковых деревьев, утопающих в убранстве.

Соседский мальчик Овик бежит за своим теленком, видимо, хо-чет загнать в хлев, а теленок, как дурачок, подняв мордочку и задрав хвост, убегает от него. Овик чуть не плачет, потому что солнце уже дошло до макушки горы Кагнахач, тени от деревьев и холмов стали удлиняться. Потом внезапно небо становится темно-синим, стадо шумно забегает в село, поднимая столбы пыли…

«Бижум, бижум…» — то там, то тут слышится голос Овика, ко-торый, протянув руку, идет за теленком, как будто умоляя того по-слушать его, остановиться. Быстро спрыгиваю с подоконника и бегу на помощь Овику. Не успеваю проделать и нескольких шагов, как до моего слуха доносится чей-то отдаленный голос: «Абик…»

Окликнули меня, хотя меня, конечно, не Абиком зовут, меня зовут Айрапет. В наших краях не обращают внимания на такие мелочи, Айрапет — удлиненный вариант, поэтому сокращенно на-зывают меня Абиком. Снова кличут меня, и я оборачиваюсь в ту сторону, откуда слышен голос, туда, где дорога, извиваясь, из уще-лья ведет в село и где на краю дороги под одиноким персиковым деревом виднеется не то грузовик, не то самосвал, возле которого стоят парень и девушка.

Солнце прощальными лучами позолотило вдали леса, а в ущелье сгущаются тени. Какое-то мгновение смотрю на них, на парня и де-вушку, и не могу их узнать. Легкий ветерок кружит волосы девуш-ки, которые, мне кажется, обязательно цвета меда, а парень снял пиджак и, размахивая им в воздухе, зовет меня. Я не могу их узнать и удивляюсь, зачем они меня зовут…

Чтобы скорее добежать, снимаю обувь и по узким улочкам между домами и приусадебными садами босиком бегу туда, где стоят де-вушка, парень и грузовик. Впереди ущелье, которое весной при таянии снегов переполняется грязной пенящейся водой, текущей бурным потоком. Я спускаюсь в ущелье, на одном дыхании пере-правляюсь через деревянный мостик, бегу, не обращая внимания на боль в ногах оттого, что бежал по мелким острым камушкам… когда я, выбравшись из ущелья, подбежал на довольно близкое расстояние от одинокого персикового дерева, резко останавливаюсь, потому что у дороги не оказалось ни грузовика, ни парня, который размахивал в воздухе пиджаком. Под персиковым деревом возле не-большого кожаного чемоданчика стоит худенькая девушка в черном лайковом плаще, лицом в сторону ущелий, и тихим голосом поет. Дует слабый ветер. Он несет на своих легких крыльях нежный голос незнакомой девушки.

Скрылась луна за тучами,

Поля, погрузитесь в сон…

Через поле проходит путь мой,

К милому пойду я домой…

Ветер усиливается. Листья персикового дерева дрожат, шелестя. Они вытягиваются по направлению ветра, переворачиваются об-ратной стороной серебристого цвета. Уже обутый, я встаю вдалеке не смею идти вперед, а персиковое дерево шумит, как талые воды в ущелье.

Голос девушки умолкает, пропадает в этом шуме. Я знаю эту песню. Почти все девушки нашего села поют ее. Возвращаясь с поля или утром, уходя на работу, они часто поют, и их звонкие голоса льются над широкими полями… Песня о каком-то черноглазом пар-не и зеленых полях. Песня неплохая, однако очень печальная.

Наконец, я отвлекаюсь от мыслей и подхожу к девушке.

— Ааа, пришел? — заметив меня, выдает девушка, прерывая пес-ню. Она широко улыбается и медленно подходит ко мне. Мое серд-це начинает стучать часто и неритмично. Она берет мою руку в свои теплые ладони.

— Как же ты вырос! — негромкий бархатный голос девушки зву-чит, как мелодия. — Ты стал уже взрослым парнем.

растерянно смотрю на нее, стараясь вспомнить, где и когда мог ее видеть, потому что внешне она мне показалась знакомой, но вспомнить так и не могу. Ее волосы блестят, будто позолочен-ные, светло-карие глаза напоминают рассветное небо цвета корицы, виднеющееся за пожелтевшими колосьями. Белокожая, с пухлыми губами, в уголке которых прячется улыбка. Она долго смотрит на меня, ее розовые губы с легкой ужимкой то улыбаются, то выдают удивление и восхищение.

Она мне нравится с первого взгляда, будто я знаю ее очень давно, будто она мне родная и пришла откуда-то издалека… чувствую, как от растерянности вспотел лоб. Для подобных случаев есть очень распространенное предложение, которое спасает людей. Я также произношу это предложение, хотя она мне совсем незнакома:

— Как вы?

— Отлично, — отвечает девушка, улыбаясь, а потом внезапно еро-шит мои волосы: — Боже мой, как он вырос, мне даже не верится.

я все стою, вкопанный, как памятник, и молчу. Я, действи-тельно, не нахожу слов… Ну что сказать сразу незнакомой девушке! Это взрослые могут за минуту придумать тысячу слов, а я… А еще говорит, что стал совсем взрослым парнем. Был бы взрослым, так бы не растерялся.

От порыва ветра одна прядь ее густых золотистых волос падает на лоб. Изящным движением головы девушка откидывает прядь об-ратно и говорит:

— Пойдем?

— Пошли! — отвечаю я по-взрослому, беру у девушки чемодан

молча иду впереди нее. Чемодан не очень-то и тяжелый, одним пальцем могу его поднять. — А где грузовик? — спрашиваю я, обер-нувшись к девушке. — Здесь грузовик стоял.

— Кажется, уехал на гумно разгружаться. Наверное, опаздывал, — безразлично отвечает девушка. — Люблю ходить пешком.

Ну, раз так, пошли пешком. Мне без разницы. Но чувствую, что она что-то от меня скрывает. Интересно, чья была машина? Кажет-ся, Армена был грузовик. Номера не были видны.

— А что за грузовик был, не помнишь?

— К несчастью, не помню, — искоса поглядывая на меня, при-щурившись, улыбается она и, умышленно меняя тему, добавля-ет: — В другом месте тебя увидела бы — не узнала, Абик, ты очень изменился.

Наверное, за все время моего существования мне впервые не по-нравилось это «Абик». Вроде, звучит нежно, но в то же время есть этом что-то издевательское. И я говорю:

— Меня зовут не Абик.

— Как же так? — удивляется она. — А как?

— Не Абик, — повторяю я уверенно и, сам не знаю зачем, даже немного сердито. — Меня зовут не Абик, а Айрапет… В моем свиде-тельстве о рождении так и написано: «Восканян Айрапет».

Девушка неожиданно начинает смеяться. Немного наклонив го-лову, она смеется радостно и громко. В ее смехе на мгновение тонут шелест листьев и журчание речки Барак Джур. Потом она, прикусив белоснежными зубами губу, улыбчиво смотрит на меня:

— Ты чудесный мальчик, Абик, — наконец выговаривает она… Опять… Я останавливаюсь, смотрю на нее. Она будто разговари-

вает с маленьким ребенком. Я хочу повторно культурно напомнить ей мое настоящее имя, но девушка будто читает мои мысли:

— Нет, — говорит она. — Айрапет — длинное имя, мне больше нравится Абик…

Ее большие глаза блестят непонятным блеском, не то с просьбой, не то с издевкой… Ну, попробуй устоять перед этим взглядом! И я говорю:

— Ладно. Зови, как тебе нравится, — улыбаюсь откровенно, — тебе можно…

— Благодарю. У тебя доброе сердце, Абик.

Это невероятно. Теперь уже мне нравится имя Абик. Наверное, даже обижусь, если она вдруг захочет назвать меня моим полным именем. Нет, очень интересна и удивительна жизнь наша…

Я, не чувствуя тяжести чемодана, иду впереди, но не намного, так, чтобы суметь время от времени тайком поглядывать на нее. Мне неудобно спрашивать у нее, кто она, откуда приехала и почему позвала именно меня? И кто этот водитель грузовика, откуда он знает меня? Может, из соседнего села? И все-таки удивительно… Ничего, если будет нужно, она сама скажет.

Девушка смотрит то в сторону отдаленных гор, куда уже село солнце, то останавливается и полными слез глазами смотрит на дорогу, которая выходит из ущелья, погружающегося в темноту.

тоже оборачиваюсь и смотрю в сторону ущелья.

— Тартарское ущелье, — говорю я, чтобы прервать молчание.

— Где? — Девушка слегка касается моей руки, обдавая меня при-ятным ароматом духов. Она опять привычным движением головы откидывает со лба прядь волос и, напрягая зрение, спрашивает: — Где? Я ничего не вижу.

— Отсюда не видно. Посмотри туда. Видишь, там, за перевалом, глубокое ущелье в густом тумане? По этому ущелью через леса течет река Тартар. Бывает, с ребятами ходим купаться в реке или ловить рыбу. А по ту сторону Тартара — гора Мрав…

Горы и ущелья, поля и леса покрылись нежной вечерней вуалью, временами глухо перекликаются ночные птицы, а там, далеко, как сказочное явление, стоит гора Мрав, купаясь в последних золоти-стых лучах уходящего солнца…

Девушка долго смотрит поверх бесконечных гор и ущелий в сто-рону Мрав-сара.

— Боже мой, какой красивый край… — сама себе, только губа-ми, шепчет девушка, не отрывая взгляда от горы, и так же, глядя вдаль, говорит: — Удивительно, почему я раньше всего этого не замечала?

— Когда?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, она неожиданно говорит:

— Сколько тебе лет, Абик?

— Мой отец говорит, что уже не маленький, — пробую я отшутиться.

— Ясно, — кивает головой девушка. — Одно время я тоже была не маленькой. Я сейчас тоже не маленькая, так ведь, Абик? Ты согласен со мной?

— Согласен, — открыто улыбаюсь я и, не зная зачем, гово-рю: — Наше село красивое. Во всем мире такого села нет. А осенью оно исключительно красивое.

— Осенью везде красиво, — говорит девушка.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Осенью я нигде не был,

 

Мы входим в ущелье, некоторое время идем молча, где-то в глу-бине леса тоскливо кричит сова, видно, готовится к ночной охоте. Ее жуткий крик может с непривычки навести на человека ужас. Может, поэтому девушка легонько касается рукой моего плеча вполголоса говорит:

— Как ужасно… Это кто так закричал?

— Ночная сова, — говорю я безразличным тоном, — ничего страшного нет. А у вас что — нет сов?

— Нет, — непонятно зачем стонет она. — У нас не бывает. Я ро-дилась очень далеко отсюда, за тысячу ущелий и гор. Ты хорошо знаешь географию? — неожиданно спрашивает девушка.

— Конечно, — моментально отвечаю я.

— Я родилась там, где самое большое в мире озеро и самое ма-ленькое море. Там есть город, похожий на Неаполь, даже красивее, чем Неаполь. В этом городе я родилась, и у нас нет сов.

долго думаю, пытаясь угадать название города, где родилась девушка, но ничего не получается. Неловкая ситуация, я даже чув-ствую, как краснею. Но она этого не замечает, конечно, потому что в ущелье темно. Узкая дорожка ведет на другую сторону ущелья, перед нами появляется село со светящимися местами окнами, мычанием коров и окриками людей.

— Вот здесь, на холме, наша школа, чуть ниже — клуб, в стороне от клуба и сельского магазина — здание больницы. Наш дом как раз возле больницы.

— Знаю, Абик, — говорит девушка.

подозрительно смотрю на нее: откуда ей известно все это, и имя мое знает, и где наш дом, тоже знает. Но спросить об этом снова не рискую. А она опять, будто прочитав мои мысли, говорит:

— Ведь я же была здесь, Абик. Правда, один раз, но была. И с это-го дня прошло уже несколько лет.

— Несколько лет? — переспрашиваю я.

— Да, я тогда перешла в девятый класс. А ты был маленьким, очень маленьким мальчиком.

— А где ты жила? — осторожно спрашиваю я. — У кого?

— Конечно, у вас, — улыбаясь, отвечает она. — Ты что, издева-ешься надо мной, Абик?

Значит, идем к нам домой… Я чуть не схожу с ума от радости. Потом она молча углубляется в какие-то свои мысли. Вообще я заметил, что она умолкает с полуслова и, задумавшись, смотрит неопределенном направлении. Бывает же так… Чтобы девушке не было скучно со мной, я пробую отвлечь ее разговорами:

— А весной наша речка Барак Джур разливается, становится бур-ной, и журчание ее раздается в горах и ущельях.

— Неужели? — задумчиво произносит девушка.

— Да, и еще как! Временами, когда начинается таяние снегов в го-рах, она вырывает с корнями ветхие деревья и несет дальше. А в по-запрошлом году в нижней части села река унесла буйвола. Почти все село — стар и млад — бежали вдоль реки, но что они могли сделать!..

— А теперь ничего не уносит?

— Сейчас?! — усмехаюсь я. — Что должно уносить осенью, сей-час только желтые листья приносит из лесов, да день и ночь шумит ущелье.

Мы на минуту останавливаемся и молча прислушиваемся. Внизу темноте действительно тихонько, монотонно шумит наша люби-мая речка Барак Джур: «виш-ш-ш… виш-ш-ш…»

— Интересно, — произносит девушка с тем же задумчивым видом, но я ясно вижу, что ей не интересно ни то, что наша речка весной разливается, принося в себе снесенные деревья, ни то, что осенью она мелеет и спокойно журчит среди камней. И, действительно, что интересного есть в этом? Для того и река, чтоб разливаться и бурлить.

быстро меняю тему разговора.

— Тебе ведь нравится наше село?

— Да, красивое село, окруженное полями, лесами, горами… Ска-зочно красивое.

— Весной еще красивее, — радостно говорю я, потому что вижу, что она снова проявляет интерес к нашему селу. — Деревья цветут, садах переливаются птицы, из леса доносится радостное вещание кукушки…

Девушка внезапно оборачивается, показывая на поникшее оди-нокое персиковое дерево, растущее у главной дороги в село, под которым недавно стояла, и говорит:

— Это персиковое дерево также цветет?

— Еще как! — оборачиваясь, отвечаю я. — В селе как раз первым расцветает это дерево.

— И ты, конечно, обрываешь цветущие ветки, — говорит она. Честно говоря, я в жизни не оборвал ни одной ветки с этого дерева. Зачем мне? Но, не зная почему, я говорю:

— Да, обрываю. Очень красивые цветы на нем — красно-фиоле-товые. Обрываю в основном те ветки, на которых больше цветов…

Девушка смотрит на меня не то разгневанно, не то с досадой:

— И тебе не жалко?

— Что? — меня чуть не разбирает смех.

— Дерево, — глядя прямо на меня, с опозданием произносит девушка. — Абик, дай слово, что отныне ты с этого дерева никогда не оборвешь ни одной ветки! Ведь эти ветки тоже хотят жить, — до-бавляет она, долго глядя на персиковое дерево, виднеющееся вдали сквозь сумерки. — Они также любят жизнь, любят весну. Когда ты обрываешь эти ветки, они теряют свою весну. Понимаешь, они уми-рают навечно и больше никогда не смогут увидеть те цветы, кото-рые появляются каждый год, когда наступает весна и деревья снова цветут…

Впервые слышу, что персиковые деревья тоже хотят жить, что будто они тоже любят весну. Очень удивительно. Но тут я вспоми-наю: случается, просто топором ударишь по стволу дерева, и сразу течет вода с места удара. Кто знает, может, деревья тоже плачут, эта вода — и есть их слезы…

обещаю, что никогда впредь не трону ни одно дерево, в част-ности одинокое персиковое. Хочу еще что-нибудь сказать в этом на-правлении, но уже поздно. Потому что дошли до наших ворот. Наша собака Чалка, хлопая большими ушами, бросается к нашим ногам, от радости кидается из стороны в сторону, кувыркается на земле, из-давая какие-то звуки.

— Не забыла меня! — ликует девушка и обнимает Чалку.

Чалка, наклонив голову, не моргая, смотрит на нее, хвостом ме-тет землю, от радости снова кувыркается. Совсем одурела.

Мы входим во двор, и я зову:

— Маам…

Тут открывается дверь на веранду и на лестнице появляется мама:

— Ты где это, сынок?

Однако мама не успевает отчитать меня, на мгновение удивленно смотрит на девушку, которая вошла со мной во двор, и быстро спу-скается по лестнице. Я смотрю то на девушку, то на мать.

— Аргина… — мама, протянув руки вперед, не сдерживая слез, обнимает девушку. — Моя любимая, моя родная девочка, каким вет-ром тебя принесло в наши края?

Удивительно… По щекам девушки также текут слезы. Невоз-можно понять этих женщин, вообще они плачут даже тогда, когда, наоборот, нужно смеяться.

— Абик, — тут же поворачиваясь в мою сторону, говорит мама, — быстро беги в контору, найди отца, скажи, пусть идет домой.

срываюсь в сторону здания сельсовета, которое не так уж и да-леко от нашего дома.

— Скажи, пусть идет домой, — кричит вслед мне мама. — Скажи, Аргина приехала из Баку.

Значит, этот город — Баку… И как не смог догадаться! А еще ска-зал, что хорошо знаю географию. Какой позор…

нашем селе нет девушек по имени Аргина. Я впервые слышу такое имя и оно мне безмерно нравится. Мне нравится не только ее имя, но и то, что она постоянно улыбается. Ее улыбка искренняя, приятная и немного с грустинкой…

смотрю на противоположную гору, склоны которой утопают дремучих лесах. Поднимаясь из ущелья Матур, они доходят до самого неба. Смотрю долго и вдруг мне кажется, что далеко-далеко, за тысячами гор и ущелий, вижу тот незнакомый и красивый город, котором родилась Аргина.

Да, в нашем селе нет девушки по имени Аргина. С изящной фигурой, со светлым лицом, излучающим нежную красоту и очаро-вание, с белоснежным рядом зубов и розовыми губами, она будто спустилась с небес. Такой красивой девушки не только в нашем селе, наверное, во всем мире нет. Я всех девушек нашего села сравниваю

Аргиной, хочу найти среди них одну, которая хоть немного была бы похожа на нее, но не нахожу. Такой, как Аргина, нет.

«Вииш-ш-ш, вииш-ш-ш…» — напевает наша речка Барак Джур свою заунывную старинную песню, и из лесной глуши время от вре-мени ей вторит ночная сова — протяжно и печально…

Опираясь локтями о перила веранды, я тихо прислушиваюсь к ночным голосам. В саду еле заметно качаются деревья, в ночной тишине я ясно вижу, как листья, кружась в воздухе, медленно опадают на землю… В глубине сада, не то у ограды в кустах ежевики, не то под деревьями, перебивая друг друга, беззаботно и беспрерывно поют сверчки.

Смотрю на небо… На нем сегодня звезды немыслимо яркие и крупные. Большая круглая луна медленно плывет над бездон-ными ущельями, над лесами и горами, освещая весь мир своим серебром…

— Папа, — спрашиваю я, — Луна дальше или Баку?

Отец смеется:

— Ты уже взрослый парень и тебе стыдно задавать такой глупый вопрос.

— Почему?

— Посмотри на небо, что ты видишь на нем?

— Звезды.

— Еще?

— Луну.

— Верно. А Баку видно?

— Нет.

— Ну, теперь иди и хорошенько подумай, что дальше.

Мой вопрос, наверное, был сложным, потому что ответ моего отца оказался еще сложнее… Я ничего не понял из сказанного им. Отец любит говорить загадками. Нашел время философствовать…

Со стороны высокой горы Кахнахач раздался выстрел. Луна от выстрела вздрогнула на куполах деревьев и снова продолжила свой путь в темно-синем небе. Там, далеко, на дальнем склоне Кахнахача, выстрел повторился. Наверное, браконьеры…

все время думаю об Аргине. Вспоминаю, как ее алые губки колдовским выражением произносят армянские слова, совершен-но не похожие на наше наречие, как смотрят ее большие красивые глаза, пронизывая до глубины души, как улыбается, как ходит.

Я, откровенно, не могу не думать о ней… потому что для меня даже произносить ее имя — уже большая радость…

Аргина надела синее платье, которое ей очень идет. В нем она обворожительна. Я ей говорю:

— Ты стала еще красивее.

— Правда? — смеется Аргина, берет мою руку в свои теплые ладо-ни и, улыбаясь, говорит: — Деревенский воздух мне идет…

Отец тоже безмерно внимателен и любезен по отношению

Аргине. Во время обеда, сидя за столом, я каждый раз, наблюдая исподтишка, замечаю, как он теряется, встречаясь с ее взглядом, радостная улыбка не сходит с его лица, а глаза блестят улыбчиво. В таком хорошем настроении я вижу отца только в праздничные дни и чувствую, что сегодня тоже для него праздник, может, даже очень большой. Я чуть с ума не схожу от любопытства, потому что, в конце концов, не знаю, кто такая Аргина и зачем она приехала к нам до-мой. Не лето же, чтоб отдыхать!

— Дорогая Аргина, нет в мире ничего дороже и слаще дружбы, — говорит отец, повторно наливая рюмку и медленно поднимаясь места.

отца привычка такая — как выпьет одну рюмку, начинает под-ряд предлагать тосты.

— Чего встал? Сидя говори, — без злого умысла замечает мать наливает густое ежевичное вино себе и Аргине.

— Нет, Арус, ты не знаешь, по новому закону тамада должен гово-рить стоя. — Да, дружба очень дорогое и сладостное понятие, жизнь без дружбы, без друзей — будто мир без ясного солнечного света. Дружба приумножает нашу радость и наполовину уменьшает горечь нашей жизни. Даже болеть приятно, когда знаешь, что есть люди, которые ожидают твоего выздоровления, как радостного праздника. Твое здоровье, Аргина…

— Не  понимаю,  сколько  можно  пить  за  здоровье  Аргины?  — поддельным удивлением спрашивает мама.

— Господи, что за характер у нее? Я что, не имею права голоса, зачем мешаешь? Когда ты говоришь, я тебе мешаю? Я тебе не ме-шаю, нет? Будь добра, ты мне тоже не мешай.

Когда отец говорит, трудно догадаться, где он шутит, а где гово-рит серьезно. Сейчас, конечно, шутит. Вроде, обидевшись на мать, он переходит на сторону Аргины.

— Добро пожаловать, дорогая Аргина! Ты решила работать в на-шем селе. Очень хорошо сделала, мы искренне рады тебе. Но, пре-жде всего, ты должна всей душой полюбить свою работу, посвятить себя этому, потому что нет больше удовольствия, чем посвятить себя любимой работе. Я, например, люблю свою работу. — Отец уже чувствует себя на седьмом небе. — Около десяти лет я отвечаю за животноводство всего колхоза.

— Хорошо, что сказал, а то подумали бы, что ты хозяин села, — спокойно перебивает мама и тайком подмигивает Аргине.

— Ну, иди, не пей… — смеется отец и одним глотком выпива-ет тутовую водку. — И сам тут, и тутовая водка имеют целебные свойства, — продолжает он. — Поэтому Карабах — страна долго-жителей. Я тебе расскажу одну историю, послушай. В Карабахе один очень старый человек сидит на обочине дороги и плачет. «Что случилось?» — спрашивают его. «Старший брат меня избил», — от-вечает. Удивляются: он такой старый человек и у него есть старший брат?! «За что избил?» — спрашивают. «Когда отец вошел, я не встал», — отвечает.

Аргина от души смеется.

— Дорогая Аргина. В этом огромном мире не нашлось человека, кто бы понял меня. Вижу, ты меня понимаешь…

Он хочет снова налить водки, но неосторожным движением руки роняет бутылку, и пока мама успевает ее поймать, водка выливается на скатерть, распространяя на всю комнату резкий запах тутовки.

— Очень хорошо, — смеясь говорит мама, — больше нормы не пей.

— Арус, сегодня можно, — говорит отец, смотря на Аргину, — сегодня исключительный день: у нас дорогой гость. Иди, принеси другую бутылку. И, между прочим, — добавляет он, — я не шучу. Тутовая водка действительно имеет большое целебное свойство.

помощью Аргины мама меняет скатерть, тарелки снова рас-ставляются на столе. Мама идет на кухню за водкой. Используя под-ходящий момент, я тоже бегу на кухню.

— Мам, — говорю я, — мам…

— Что, Абик, дорогой?

— Мам, Аргина нам кем приходится?

Мама с удивлением смотрит на меня:

— Ты с ума сошел, сынок, — улыбается она.

— Совершенно нет, — отвечаю я и, как доказательство того, что я не сошел с ума, как и полагается нормальному человеку, продолжаю тихим басом:

— Мам. Неужели, не знать чего-то и спрашивать — это признак сумасшествия?

мама улыбается и говорит с подозрением:

— Потом, Абик, потом расскажу, сейчас времени нет, — и сует мне в руки бутылку водки, — это отнеси, а я принесу горячую хашламу.

Сегодня воскресенье. Солнце едва поднимается из-за противо-положных гор. Воздух свежий и прозрачный. Село находится в тени, потому что солнечные лучи пока не спустились в наши ущелья.

смотрю в сторону горы Сарнатун, где уже взошло солнце. То тут, то там заливаются ранние птички, звонко кукарекают петухи. Там, внизу, возле родника, кто-то из девушек начал петь, потом девичий голос затих, потому что Максим завел трактор и песня затерялась в гуле мотора.

Мама кормит кур, разбрасывая горстями корм по двору, как сеяльщик разбрасывает зерно во время сева на пшеничном поле. И при каждом движении маминой руки наша дурная собака Чалка прыгает в кучу кур, разгоняя их в стороны.

Тихонько, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате Арги-ну, я на цыпочках спускаюсь во двор, чтобы умыться под умываль-ником. Мама мне кое-что рассказала уже про Аргину. И я почему-то люблю ее еще больше. Мама сказала, что Аргина очень похожа на свою мать Диану, по ее словам, самую очаровательную женщину на свете. После окончания медицинского института они с тетей Дианой ровно три года работали вместе в одной больнице, были как родные сестры и до сих пор не забыли друг друга.

— Аргина — ее единственная дочь, — говорит мама, — ей уже двадцать один год и в этом году она окончила педагогический институт. А ты что, сам не помнишь Аргину? — неожиданно спра-шивает она.

— Нет, мама, откуда мне помнить?

— Она была у нас дома… и это было будто вчера. А ведь несколько лет прошло… Тогда еще школу не окончила, по-моему, в восьмом классе училась. Или в девятом, не помню. С мамой приехала. Потом мама уехала, а она оставалась у нас около двух месяцев. С короткой стрижкой, красивая, целыми днями крутилась в саду, прислушива-ясь к пению птиц, а Чалка бегала за нею.

— А Чалка за ней? — спрашиваю я, смеясь, сам не зная, почему…

Я готовлюсь задать следующий вопрос, однако на балконе длинном бархатном халате появляется Аргина.

— Ой, какое чудесное утро! — говорит она, широко раскрывая руки, будто пытаясь обнять этот большой и прекрасный мир, осве-щенный лучами утреннего солнца.

— В нашем селе каждое утро чудесное, — с гордостью говорю я. Аргина, прищурившись, мечтательно смотрит в сторону далеких

гор, а мне, не знаю почему, кажется, что она в этот миг мысленно находится в своем красивом приморском городе, который стоит от-сюда за тысячу гор и ущелий. Честно говоря, мне самому эта мысль не нравится.

— Ваш город, наверное, очень красивый? — усмехаюсь я, глядя на мгновение туда, где гора упирается в небо.

— Очень, — произносит Аргина, даже не обращая внимания на мой тон.

— А почему ты приехала сюда? — спрашиваю я с любопытством невольно смотрю на маму. Она с укоризной качает головой: мол, постеснялся бы. Пусть с опозданием, но я тоже жалею, что задал глупый вопрос. А Аргина молодчина, совершенно не обижается. Она, как прежде, беззаботно улыбается и с нежностью ерошит мои волосы.

Мама поднимается в дом, наверное, готовить завтрак.

— Как идут твои дела в школе, Абик? — спрашивает Аргина нео-жиданно. — Хорошо учишься? Вопрос действительно неожиданный, но я ни на грамм не растерялся, потому что у меня есть готовый от-вет (все взрослые задают этот вопрос, сами не зная, зачем, а у нас ответ готов на всякий случай).

— Отлично, — говорю я.

— А как у тебя с русским языком? — не отстает Аргина.

Если снова скажу «отлично», она мне не поверит — почувствует, что в моих словах немного не хватает соли. Что делать? В таких слу-чаях врать я не могу, хотя, конечно, чтобы выходить из подобных глупых ситуаций, иногда не помешало бы. И я говорю:

— Ничего. Между тройкой и четверкой…

— Вот это уже не дело, — недовольно качает головой Аргина.

тоже понимаю, что не дело, но что могу сказать… Тем не менее, спрашиваю с наивным видом:

— Почему?

— Геройски объявляешь «отлично», а по русскому языку…

— Специально не ставят, — отвечаю я азартно-вызывающе. Это старый и проверенный способ. Все ученики в мире, когда пятерка или четверка, говорят «получили», а когда тройка или двойка — «по-ставили». И громко добавляют, что учили на пятерки, но не ставят. Есть такие, кто верит. Но Аргина, кажется, не верит мне и с хитрой улыбкой говорит:

— С завтрашнего дня русский язык у вас буду преподавать я.

Вот тебе новость! Она — учительница, похожая на десятикласс-ницу. Я не верю своим ушам. Чувствую, как неритмично и часто стучит мое сердце в груди, будто сейчас выскочит. Но я не смею произнести что-либо вслух. Какая-то непривычная робость одоле-вает меня. И на это есть причина — зачем придумал, что я отлич-ник? Ведь она завтра же узнает, что я не то что отличник, а наоборот. Но уже поздно что-либо изменить. Не зря отец любит повторять: «Слово, как птица, вылетит — не поймаешь». Я вынужден поменять тему разговора, чтоб она не вернулась к моим школьным делам.

— Ваша мама — врач? — спрашиваю я.

— Да, — на мой неожиданный вопрос отвечает с удивлением Ар-гина. — Она терапевт в республиканской больнице.

— А ваш отец? — просто так спрашиваю я.

Аргина снова с удивлением смотрит на меня, пытаясь понять, какую цель преследуют мои бессмысленные вопросы.

— А зачем тебе? — спрашивает она, наконец.

Конечно,  ей  не  скажешь,  зачем  задал  эти  вопросы,  поэтому молчу.

— У меня нет отца, — после паузы отвечает Аргина. — Он был бортмехаником в гражданской авиации. В одном из очередных полетов двое вооруженных пассажиров, вошли в кабину пилотов заставили нарушить границу. Мой отец и стюардесса погибли, но бандитам не удалось пересечь государственную границу.

стороне от приусадебных садов, в ущелье, очень тихо журчит стонет наша речка Барак Джур, издавая печальный звук: «виш-ш-ш… виш-ш-ш-ш…» Как будто понимает все…

— До сих пор мама смотрит на небо при отдаленном звуке летя-щего самолета.

— Почему?

— Наверное, ждет…

чем можно говорить после этого, я не знаю. Аргина, видимо, понимает мое положение.

— Ты жалеешь меня, Абик? — спрашивает она.

— Да, — говорю я, не решаясь взглянуть на Аргину.

— А вот этого как раз не нужно — мой отец погиб в борьбе с бан-дитами. Ты меня понимаешь, Абик?

— Да.

Боже мой, что за глупость? Неужели я не могу сказать ничего, кроме этого бессмысленного «да»… Взрослым, конечно, легко: за минуту найдут нужное слово и скажут. Скорей бы я тоже вырос!..

— Ты уже большой мальчик, Абик, должен все понимать.

Я чуть не кричу, ведь все понимаю, но не могу выразить свое мнение. Но я, как заведенный попугай, повторяю:

— Да…

Внезапно Аргина с нежной улыбкой произносит:

— Ты любишь меня, Абик?

— Конечно.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать от радости. Аргина во-одушевленно берет меня в свои объятия, прижимая голову к себе. От ее нежности, от близости ее благоухающего тела сердце мое раз-рывается от счастья, и, чтобы хоть как-то выразить это, я говорю:

— Ты обязательно полюбишь наше село.

— Я его и сейчас люблю.

— А почему ты приехала именно в наше село?

— После  института  обязательно  нужно три года проработать районе. Я посоветовалась с мамой и попросила комиссию по рас-пределению направить меня в ваш район, а потом сюда. В районном отделе образования я сказала, что хочу работать в вашей школе. Добрые люди не отказали, и вот я здесь.

— Значит, ты могла бы не приехать к нам? — со страхом в голосе спрашиваю я.

— Конечно, могла бы, — улыбаясь, отвечает Аргина. — Я могла бы остаться в аспирантуре, я ведь окончила институт с красным дипломом. С нашего курса многие поехали в горные селения. Мы обещали писать друг другу.

Человек не может представить, как быстро проходят дни, как дни переходят в недели, а недели — в месяцы. И вот снова осень, и сно-ва наш Хндзахут оделся в желтый наряд. То тут, то там на ореховых деревьях клюют вороны и с орехом в клюве летят вниз над осенними пшеничными полями. Снова от ветра колышутся персиковые дере-вья. И наша речка Барак Джур, по-прежнему принимая последние лучи солнца, блестит, переливается светло-сиреневым цветом, из-виваясь, проходит через леса, поля и сады, по-прежнему журчит она в темных бездонных ущельях.

Солнце поднялось и уже дошло до зенита, откуда, вероятно, ви-ден весь мир. Перекинув школьный ранец через плечо, я иду домой.

последнее время — не знаю, почему, — стараюсь возвращаться домой один: мне так нравится. У меня под ногами шуршат сухие ли-стья. И под это шуршание в моей голове рождаются разные мысли. Я думаю о том, что вот уже год, как Аргина живет в нашем доме. Нет, удивительно быстро прошел этот год. Целый год…

Отец по-прежнему работает в колхозе. Утром чуть свет садится на коня, едет на фермы, а возвращается поздно вечером или в полночь. Случается и так, что увозят скот в райцентр, тогда он на день-два остается там. Мама также, если привозят тяжелобольного, остается в больнице. Потому что, правда, наше село маленькое, но больница межрайонная, обслуживает также жителей близлежащих маленьких деревень и часто больных привозят оттуда. Аргина всегда возвра-щается из школы раньше меня. Когда звенит последний звонок, я стремглав бегу домой, потому что Аргина не любит, когда я где-то задерживаюсь. Поэтому не задерживаюсь. Сам удивляюсь себе: за этот год я полностью переменился, как говорит мама, сразу стал об-разцовым мальчиком. После уроков прихожу прямо домой, мы сра-зу садимся обедать. А если мамы дома нет, Аргина одна не обедает, ждет меня. Выходит на балкон, сидит там и ждет. И всегда радуется, когда я прихожу. Вроде ничего радостного нет — я же не с неба спу-скаюсь, но нет, радуется, и все. Когда вижу ее, тоже радуюсь, хотя не так уж это показываю. Только улыбаюсь и больше ничего.

Но иногда мне так хочется сказать ей, что я все время думаю ней. Но, непонятно почему, не осмеливаюсь. Наверное, думаю, что выглядит смешно… или как. И все-таки без Аргины мне очень грустно. Летом, когда она уехала на каникулы в Баку, мое сердце чуть не лопнуло от тоски. А последнюю ночь не смог уснуть, до рассвета беспокойно крутился в постели. Интересно, пока не зна-ешь человека, она живет для себя, ты — для себя. И вот встретишь случайно, и она становится тебе родной, даже, может, больше, чем родной, и тебе кажется, что не сможешь больше жить без нее, при-чем удивляешься тому, как ты жил без нее до того… Мама говорит, что Аргина навсегда останется в нашем селе. Аргина сама как-то сказала: «Я из этого села никуда не уеду. Навсегда останусь у вас… У меня такое ощущение, что я здесь родилась. Нет, я это не поменяю ни на одно место в мире». Честное слово, я чуть не таю от радости, слыша эти слова.

Странная вещь: с тех пор как Аргина стала жить у нас, парни нашего села стали относиться ко мне по-другому. Не знаю, почему, но это действительно так, не раз замечал. Может, повзрослел на год от этого? Даже тракторист Максим, который раньше не разрешал садиться на сиденье плуга или сеялки, сейчас, заметив меня, сразу останавливает трактор, уменьшает звук мотора: «тик-тик, тик…» Высовывая голову в окошко, Максим, улыбаясь, смотрит на меня пальцем подзывает к себе. Я, конечно, подхожу. Он кладет свою огромную руку мне на плечо (от тяжести его руки у меня чуть коле-ни не прогибаются) и задает свой первый вопрос:

— Ну, как твои дела, Абик?

— Ничего, — отвечаю.

— Конечно, — говорит он следом и одновременно, мечтательно вздыхая, смотрит в сторону скалы Сарнатун, — конечно, почему должно быть иначе?

Максим улыбается. У него такая улыбка, что, кажется, вот-вот заплачет. От смеха можно обалдеть. Но я, конечно, не смеюсь, иначе он так двинет, что самым большим куском от меня останется ухо. Я с наивным видом говорю:

— У тебя очень красивый трактор.

Он внимательно смотрит на меня: шучу или нет? И задает второй вопрос:

— Правда?

— Да. Ни у кого такого трактора нет, — говорю. Максим с гордостью смотрит на меня.

— Сейчас появились хорошие японские тракторы, — говорит он смотрит на вспаханную им пашню. — Но они не для наших мест, они для равнинных местностей. Разве здесь могут выдержать япон-ские тракторы: корни ореховых деревьев тянутся на километр.

— Что такое японский трактор по сравнению с твоим? — говорю в ожидании самого главного вопроса Максима.

— А ваша Аргина знает, что у меня такой трактор есть? — нако-нец, спрашивает он, краснея до кончиков ушей.

— Конечно, знает, — бессовестно вру я. Лицо Максима сияет от удовольствия. И он неожиданно произносит:

— Хочешь, научу тебя водить трактор? — и, не ожидая ответа, берет меня под мышки, поднимает в кабину, устраивает возле себя командует:

— Держи рычаг, вот так. Ногу поставь вот сюда. Молодец. Нажми педаль и медленно отпускай. Вот так, молодец!

Трактор гудит, выпуская дым, движется вперед, пластами выво-рачивая черную землю. От счастья у меня захватывает дух, я быстро смотрю по сторонам: жаль, но никто не видит. Завтра расскажу в школе — не поверят…

— Ну, как твои дела? — в оглушающем реве трактора и в лязге плугов еле слышу вопрос Максима. Я помню, что пару минут назад он задавал такой же вопрос, и тут же отвечаю:

— Как прежде.

— Конечно, тебе хорошо, — кричит Максим. — Отчего бы тебе быть плохо?.. Говорю, конечно, хорошо…

— Услышал… Ты мне скажи, как увеличить скорость?

— Нельзя, испортишь, — на мгновение внимательно посмотрев назад, говорит Максим.

Вместо того, чтобы увеличить скорость трактора, он останавли-вает его, снижает обороты мотора, озабоченно глядя на меня из-под густых бровей, и с глубоким вздохом выговаривает:

— Мне кажется, Абик, что во всем Карабахе такой девушки, как Аргина, нет.

— Конечно, какой может быть об этом разговор! — по-взрослому отвечаю я.

Мне нравится тон моей речи. Как равный с равным, прямо смо-трю на Максима, выжидая, что он скажет. Максим снова вздыхает и, будто выполняя тяжелую работу, говорит со стоном:

— Как раз плохо, что такой, как она, нет.

— Почему? — удивляюсь я.

— Не знаю. Если б не была такой красивой, может, удостоила бы своего внимания.

По-моему, в этом вопросе Максим совершенно не прав. Я-то знаю, что Аргина ко всем относится одинаково внимательно.

— Она со всеми любезна.

— Гм-м, со всеми? — Конечно. Со мной не станет говорить. Был бы образованным, хотя б, может, удостоила бы… но сейчас — нет, не станет.

— Как это, не будет говорить? Будет, я же знаю!

Не знаю почему, но я как-то жалею Максима. Про себя точно решаю, что, придя домой, обязательно поговорю с Аргиной об этом, потому что, в общем, он парень неплохой, хотя в прежние времена близко не подпускал к трактору. Между прочим, Максим в нашем селе самый молодой тракторист, а этим летом, работая на колхозном самоходном комбайне «Нива», он почти не приходил домой ни днем, ни ночью. В основном его заслуга, что колхоз первым среди горных селений закончил зерноуборочную страду.

— А как учишься? Наверное, хорошо? — спрашивает Максим, будто ему очень нужна моя учеба. Не о чем говорить, что ли?

— Да, — говорю и вижу, что он слушает меня краем уха, мысли его в другом месте.

— Не хватало, чтоб ты плохо учился, — добродушно улыбаясь, го-ворит Максим. — Наверное, Аргина занимается с тобой.

— Ага, приходи к нам, с тобой тоже будет заниматься.

Максим, смеясь, легонько хлопает меня по плечу:

— Хорошо, Абик-джан. Я отстаю от плана. Сейчас бригадир при-дет и станет надоедать. От меня передай привет, — говорит он и сра-зу добавляет растерянно: — Нет, не нужно, вдруг обидится.

Не только Максим — все-все изменились по отношению ко мне. Сапожник Меружан, который улыбается раз в двадцать четыре часа, сейчас, когда видит меня, непременно подходит ко мне, и его ма-ленькие глазенки начинают бегать:

— Это где ты, Абик-джан, тебя совсем не видно?

— Где я должен быть, дядя Меружан? — говорю. — Дальше на-шего села, где могу быть? Я всегда здесь.

Меружан ворошит землю кончиком туфли: видимо, мои слова ему кажутся обидными.

— Такого молодого парня, как я, дядей называешь, Абик? — го-ворит он.

— А как называть, дядя Меружан?

Меружан на меня смотрит таким взглядом, что, будь это в иное время, дал бы мне подзатыльник и сказал: «Айда!» Но сейчас он го-ворит строго:

— Больше чтобы я не слышал, как ты меня называешь дядей! Этим ты как будто берешь острый нож и вонзаешь в мое сердце.

Мне трудно понять, почему такое простое и привычное слово «дядя» Меружану кажется острым ножом. Я хочу поговорить об этом, но Меружан неожиданно спрашивает:

— У Аргины, наверное, нет обуви, да?

— Как нет? — говорю я. — У нее новые туфли, недавно купила.

— Я сказал, может, нет?

— Имеет. И несколько пар.

— Эти туфли не изнашиваются, что ли? Принес бы, я бы обновил.

она бы увидела, что у меня золотые руки.

Честно говоря, этот Меружан никогда мне не нравился. Может, поэтому его последние слова бесят меня.

— Нет, — говорю, — никогда не изнашиваются.

— Значит, не изнашиваются, — не отстает Меружан.

— Да, — почти кричу я, — не изнашиваются, потому что она всег-да покупает новые.

— Так не пойдет, Абик. Камнем по сердцу мне не бей…

не знаю, о чем он, и жду, что скажет потом. И он говорит:

— Ты был моей надеждой, Абик! Думал, Абик мне, как младший брат, поймет меня.

Вот тебе новость… Удивительный человек этот Меружан, иногда такое скажет — курам на смех. А он продолжает своим надоедливым голосом:

— Э-э-э, откуда пришла, жили себе спокойно в этих наших ущельях…

«Опять же, живи, кто тебе мешает?» — говорю я про себя и молча шагаю к дому.

Целый год… Действительно прошел целый год? Со школьным ранцем через плечо я возвращаюсь из школы домой.

Маленькая деревянная мастерская Меружана находится между конторой колхозного правления и сельским магазином, недалеко от нашего дома, моя дорога проходит мимо мастерской. У этого Меру-жана отвратительная привычка: если попал к нему на крючок, выхода нет. На этот раз хочу пройти незамеченным, чтоб он не начал старую песню. Но нет… По всей вероятности, в узкое окошко мастерской Меружан видит меня. Быстро выходит из мастерской в черном кожа-ном фартуке, со слащавой улыбкой на лице, в глазах лукавые искорки.

— Здравствуй, Абик-джан, — говорит он тем же слащавым голосом.

Куда деваться? Я вынужден остановиться.

— Здравствуй, — говорю я.

— Это где ты, тебя совершенно не видно.

Как же врет, в день два раза, не считая, конечно, воскресенья, прохожу здесь раз в школу, раз обратно из школы домой. Но ему все равно, хоть миллион раз пройди, все равно, он будет петь свою песню: « Это где ты… тебя… совсем… не видно…» С чего-то должен начинать!..

Я, конечно, не отвечаю. Не скажу же: «как не видно, вот же я стою перед тобой».

— Недавно прошла… Как горная лань, прошла и ушла… Знаешь ту песню: «Как лань в горах, пришла и ушла, то здоровалась со мной,

то забыла…» — тоскливым голосом говорит Меружан. — Это что за красота у нее, Абик!.. Бог свидетель, когда смотришь на нее, неза-висимо от себя, представляешь счастливый, сказочный мир и жар-птицу. В библиотеке взял, прочитал про эту птицу…

смотрю на Меружана и балдею: я только сейчас замечаю, что один его глаз смотрит налево, другой направо. Я с трудом сдержи-ваю себя, чтобы громко не рассмеяться.

— Что теперь нам делать, Абик? — говорит Меружан, зачем-то понижая голос.

— В каком смысле? — в свою очередь спрашиваю я.

— Что скрывать от тебя, Абик, ты — моя надежда.

— Ничего не понимаю. О какой надежде речь?

— Помнишь, я тебе говорил об этом? Ты — моя надежда, моя по-следняя надежда! — Меружан садится на буковое бревно, лежащее здесь с прошлого года и, пугливо озираясь по сторонам, продолжает тихим голосом: — Клянусь моим здоровьем, Абик, если даже меня будут убивать, будут вешать, я все равно не смогу вырвать ее из моего сердца… Не смогу. Понимаешь, после того как я ее потеряю, терять мне больше нечего… Я не виноват, что люблю, люблю, как сумасшедший, Абик-джан, я пьян без вина…

— Как можно, не выпив, опьянеть? Такого не бывает.

— Ты мою мысль не понял, Абик-джан. Я ничего не говорю… Она меня не знает, ну и что с того, что здороваюсь, — отвечает. — Это не то… Ты же можешь ей пару слов замолвить за меня.

— Что, например?

— Ну, что тебе сказать, — Меружан на минуту всматривается сторону далеких лугов. — Можешь многое сказать: слава богу, не беден, работаю и неплохо зарабатываю. Девушек много, если позо-ву, любая за меня пойдет бегом. Но нет, Аргина другая, с высшим образованием, красивая, хорошо зарабатывает, я ее один волос не променяю на всех девушек нашего села… Скажи, стоит в очереди за машиной «Жигули», скоро купит его! — Меружан снова озирается вокруг. — Послушай, Абик, ты это сделай, и я тебе в ответ такое до-брое дело сделаю, что всю жизнь будешь мне обязан.

— Не понимаю, что я должен сделать?

— Сейчас, сейчас, Абик-джан, сейчас скажу тебе. Понимаешь… Нельзя ли, например, один раз вечером, вместе с ней, беседуя, про-гуляться в сторону ущелья? Но так, чтоб не было ни души, а то нач-нутся сплетни… У меня есть очень важный вопрос, хочу с ней его обсудить… Если это сделаешь, Абик-джан…

«Он хочет похитить Аргину», — мгновенно приходит мне на ум. Даже от такого предположения у меня захватывает дух.

— Хочешь похитить Аргину? — говорю я.

— Да, — быстро вскакивая с места, отвечает Меружан. — Что мне от тебя скрывать, Абик-джан, я договорился, через горы Кагнахач на коне отвезу в Арачадзор, родственник есть там у меня, оставлю у них, а потом все просто, в наших селах таких случаев было не-мало… Помоги мне в этом вопросе, Абик-джан, до гроба не забуду твое добро.

— Как тебе не стыдно? — почти кричу я, чувствуя, как за мгнове-ние мои глаза наполняются слезами. — Я сейчас пойду и всем, всем расскажу об этом.

Меружан внезапно бледнеет, оглядываясь вокруг и пытаясь улыбнуться, испуганным голосом говорит:

— Какое похищение, о чем ты? Пошутил я… Ты что, шутки не понимаешь?

быстро, не оглядываясь назад, бегу к дому.

Не доходя до дома, возле сеновала, слышу голос Аргины. Обо-рачиваюсь. На обочине дороги стоит она с группой десятиклассниц, весело беседует, смеется. Домой идти не хочу. Сажусь в тени сенова-ла в ожидании Аргины. Она продолжает что-то рассказывать девоч-кам, и они дружно хохочут. Честно говоря, не знаю, почему мне не нравится, что Аргина так близка с девочками. Ну и что, что она их классный руководитель. Мне кажется, что она специально для них создала кружок «Любить и защищать родную природу». Ну, конечно, чтобы все время быть вместе.

Иногда смотришь, соберутся возле нашего дома и начинают чири-кать, как воробьи. Случается, что они прогуливаются по полям села или организовывают поход в сторону гор и возвращаются после захо-да солнца. Однажды Аргина со своим классом даже поехала в област-ной центр на какое-то представление. Я не спал ту ночь, просто ле-жал в постели и ждал, пока они вернутся. И только после этого уснул.

Слава богу, наконец, Аргина прощается с девочками.

— Ну, до завтра, девочки, — говорит она, направляясь к дому. Аргина идет легкой, величавой походкой, движением головы откидывая назад непослушные волосы.

Недалеко от нашего дома под кровлей старого здания сельсовета, где в последние годы колхоз сушит табачные листья, сгрудившись, стоят женщины-табачницы и беседуют, внимательно глядя на Аргину.

— Смотри на эту безбожницу, какая красивая!

— Глаза красивые, нос красивый, ротик красивый, отлично сло-жена, ахчи*, разве может уснуть ее увидевший?

— Как не смотри, она словно раскрытая роза, счастлив тот, за кого она пойдет.

— Не есть, не пить, просто любоваться ею.

— Ахчи, пусть счастливой будет, пусть судьба будет красивой. Разве наша Размела менее красивой была? А где она сейчас? В уще-льях села Газанчи с кучей детей на шее.

— Эээ, красивые девушки редко бывают счастливыми.

меня нет настроения, чтобы слушать их. Аргина меня замечает лишь во дворе.

— Ты почему так задержался, Абик? — спрашивает Аргина с при-вычной любезностью.

— Небольшое дело было, — говорю я, пряча взгляд. По-видимому, мое лицо было слишком искаженным, поэтому

Аргина перестает улыбаться. Мы молча поднимаемся домой. Дома Аргина говорит:

— Что-то случилось?

— Нет, — говорю я.

— Может, с кем-то подрался?

— Нет.

— Плохо себя чувствуешь?

— Нет.

Она подходит, обнимает меня за плечо:

— Скрываешь от меня?

меня глаза наполняются слезами и неожиданно для себя самого выдаю:

— Меружан хочет тебя похитить.

— Кто? — спрашивает Аргина, и я вижу по ее лицу, что она еле сдерживает смех. Это меня успокаивает.

— Меружан, — говорю, — сапожник Меружан. — И я начинаю ей рассказывать про Меружана, про Максима и про остальных парней села, одновременно наблюдаю, какое впечатление производят на нее мои слова. В ее больших карих глазах многозначительное выражение, Аргина внимательно слушает меня, то кусая белоснежными зубами алые губы, то, когда удивлена и шокирована, смотрит на меня, при-открыв очаровательный ротик. И я не могу понять, она сердится или душе радуется моим словам. Наконец, вопреки моему ожиданию, Аргина внезапно начинает громко и радостно смеяться.

* Ахчи — обращение к женщине (с арм.).

— Из-за этого плачешь? — спрашивает она, перестав смеяться.

— Да, — киваю я головой.

— Не бойся, меня никто не похитит.

— Значит, ты ни с кем никуда не пойдешь?

— Нет, конечно, только с тобой, Абик. На летние каникулы я возьму тебя с собой в город.

— Туда, где самое большое озеро в мире и самое маленькое море?

— Да, и ты увидишь, что он похож на Неаполь, и даже красивее Неаполя, — говорит Аргина, улыбаясь только глазами. — Я покажу тебе все достопримечательности нашего города и еще тот двор в ар-мянском районе города Арменикенде, где я родилась. Все наши со-седи были армянами, иначе бы я армянского языка не знала. А по-том получили новую квартиру в микрорайоне. Ты ведь поедешь со мной?

— Конечно, а ваш город красивее нашего села?

Аргина немного думает, потом говорит:

— Не знаю, Абик. Наверное, город имеет свою красоту, село — свою.

Далеко, высоко, очень высоко в небе медленно плывут серые тучи. Их тени плывут над полями, лесами и над селом. Потом тени сгущаются и небо вмиг чернеет. В саду и внизу, в глубине ущелья, птицы мгновенно прекращают свои сладостные песни. Весь мир постепенно мрачнеет, ущелья погружаются в темноту, далекие горы пропадают в тумане.

— Сейчас будет гроза, — говорю я.

Аргина, прищурившись, смотрит на небо. И в это время сине-ватая молния зигзагом делит небо пополам, на короткое мгновение осветив окружающие горы, утопающие в лесах, то тут, то там рас-кинувшиеся на склонах гор овраги и луга. Потом, сначала спокойно, дальше усиливаясь, небо начинает так грохотать и дрожать, будто одновременно начали палить из тысячи орудий. Аргина в испуге кидается ко мне, я смеюсь, глядя на нее. Она тоже улыбается, хотя знаю, что ей вовсе не до смеха. Наверное, боится грома и молнии.

— У нас в городе почти не бывает гроз, — будто оправдываясь, говорит она. — И даже когда бывают, не так часто и не такие сильные.

— В наших горах много дубов. Это дубы притягивают молнии.

действительности я не знаю, насколько это правда, потому что сам об этом нигде не читал. Если откровенно, однажды в горах мы попали под град, и отец моего друга Овика, дядя Ерванд, сказал, чтобы мы не прятались под дубовые деревья: они часто притягива-ют молнии. И, действительно, два года назад на краю села молния ударила и разделила на две части очень старый дуб. Целую неделю дуб дымился, тлел потихоньку. Почему-то никто не осмеливался по-дойти к горящему дереву.

Вместе с ветром о землю ударяются первые крупные капли дождя, потом сразу начинается проливной дождь, который сильно бьет по кровле дома, по двору, по посуде для воды, откуда пьют куры.

Приятно стоять на балконе и смотреть, как вода по водосточной трубе, журча, льется на землю; слушать, как усилившийся от дождя поток речки Барак Джур бешено бурлит в низине, в туманном уще-лье; слышать в разных концах села тревожные окрики людей; видеть понурые от дождя одиночные деревья, мокрые поля, привязанную кем-то лошадь, которая молча стоит и ждет окончания дождя.

— Знал бы, что пойдет дождь, позвал бы Овика.

— В шахматы поиграть? — спрашивает Аргина.

— Что еще можно делать в такую погоду, кроме как играть в шах-маты? Или ты не хочешь, чтоб я его звал?

— Дурачок. Как я могу не хотеть? — удивляется она.

Про Овика я спросил умышленно, потому что все село такого мнения, что Овик неисправимый парень, даже один раз хотели его исключить из школы. Однако Аргина, а также вожатая Нвард оказались категорически против. Они выступили на педсовете строго осудили тех, кто был за исключение Овика. В этот день я был дежурным. После уроков, проходя по коридору, я услышал из учительской голос Аргины и невольно остановился. «Я бы хотела еще раз напомнить всем тем, кто требует обязательного исключе-ния Овика Захаряна, напомнить, что даже в самый трудный, самый тяжелый момент жизни нельзя терять веру в человека, тем более если человек в возрасте Овика, потому что безразличие по отноше-нию к человеку безвозвратно толкает его в пропасть, — Голос Ар-гины звучал убедительно и уверенно. — Легко исключить ученика из школы, но неужели мы, учителя, после этого имеем право смо-треть в глаза его родителям, в глаза людям и просто имеем ли мы право жить, дышать и пользоваться дарами жизни, если нас больше не волнуют горе и радость не то что всех людей, а ученика нашей школы?» бы с удовольствием еще послушал Аргину, но в другом конце коридора, откуда ни возьмись, вдруг выскочила уборщица Варсеник жестом дала понять, чтоб я убирался от учительской. А вечером дома Аргина сказала маме, что неисправимых людей в жизни не бывает.

Честно говоря, мне эти слова очень понравились, потому что Овик, несмотря на все его недостатки, неплохой парень, мы с ним первого класса до сих пор дружим. Аргина тогда еще сказала, что она сделает все, чтобы Овик стал одним из образцовых учеников школы. Это тоже мне бесконечно понравилось. И теперь, загово-рив об Овике, я хотел узнать, не забыла ли Аргина о своем обеща-нии, не изменилось ли ее отношение к моему другу? Нет, не изме-нилось. Иначе зачем она сказала: «Как дождь перестанет, позови Овика».

Овик позавчера тоже был у нас. Они с Аргиной некоторое время занимались оформлением школьной стенгазеты, а потом сыграли несколько партий в шахматы. Аргина проиграла все эти партии. Это было очень удивительно, потому что Аргина в шахматы играет от-лично. Но потом она сказала, что у нее есть определенная цель. Я не понял, какую цель может преследовать умышленный проигрыш, ничего не сказал. А Овик, этот тупица, радовался, как теленок, восхищался.

Дождь постепенно прекращается, солнышко, мокрое от дождя, высовывается в углу неба и улыбается. Вдалеке, над горами, пере-кинулась тонким мостиком цветная радуга, похожая на змеиную че-шую, а еще выше, касаясь горных вершин, уже расходятся тяжелые тучи. Я выбегаю на улицу звать Овика.

Потом неожиданно наступила зима. Все четыре месяца беспре-рывно валил снег, дороги закрылись, стали непроходимыми, отрезав наше маленькое горное село от внешнего мира.

Лишь в последние дни марта солнце стало греть землю, вначале холмы, а потом поля и сады. Над селом и дорогами поднимался пар — испарение обильного снега с сырой земли.

Снег быстро таял, как и каждый год, весной, традиционно запе-нилась, забурлила наша речка Барак Джур, неся сверху, со стороны гор, выкорчеванные деревья, мелкие камни. И день, и ночь без уста-ли рычит, бурлит в темном ущелье.

середине апреля уже не было снега, осталось только воспоми-нание о его обилии.

Из дальних стран вернулись ласточки, весело закружили над нашим домом. Где-то в дальнем углу сада, в кустах, запел соловей, ему откликнулась из ущелья кукушка. Не знаю отчего, вчера целый день у меня не было настроения, а сегодня утром, измерив мне тем-пературу, мама положила на стол какую-то таблетку и наказала мне из дома никуда не выходить, лежать в постели, пить теплое молоко, приняв эту таблетку. Теперь я лежу в постели, а часы проходят так медленно. Я по одному считаю школьные звонки, ожидая конца уроков. Скоро придет Аргина и мое сердце наполнится светом нежностью.

Во дворе шумно открывается калитка железных ворот. «Это Ар-гина», — радуюсь в уме. Шаги на лестнице, медленно открывается балконная дверь, в дверях показывается Армен с большим букетом сирени. Войдя, он заметно теряется: как видно, он не ожидал в такое время застать меня дома.

— Ты что, Абик, не пошел в школу?

— Нет, — говорю, садясь на край кровати. — У меня ангина.

— Простыл, наверное, — говорит Армен, неуверенно оглядываясь по сторонам.

— Наверное, — говорю. — Мамы дома нет, — добавляю я, глядя на букет цветов.

— Да, — произносит Армен растерянно, — а я думал, она дома. Смешно, когда взрослые теряются. Я, например, никогда бы не

растерялся, где бы ни был.

— Нет, ее дома нет, — повторяю я, — сегодня она работает в пер-вую смену.

— Интересно, — произносит Армен, стараясь не смотреть в мою сторону. — Кто мне сказал, что видел, как она шла домой, значит, неправильно понял…

думаю, что, наверное, кто-то из его родственников лечился мамы, он пришел поблагодарить ее. Но почему не пошел в больни-цу, а пришел домой?

— Значит, эти цветы ты принес маме? — спрашиваю я, но голос мой, по-видимому, звучит иронически, потому что Армен как-то странно смотрит на меня. Потом говорит:

— Абик-джан, их нужно поставить в воду, а то сразу завянут. Най-ди посуду, сам поставлю.

быстро нахожу трехлитровую пустую банку, наливаю воду и пе-редаю ему. После небольшой паузы Армен, заглядывая в соседние комнаты, негромким голосом спрашивает:

— Где Аргина?

— Пока не пришла из школы.

— А когда придет, не знаешь?

— Aргина? Она уже должна была прийти, не знаю, почему задер-живается. Наверное, сейчас придет, хочешь — подожди.

— Нет, нет, — разводя руками, говорит Армен, — в другой раз, сейчас мне срочно надо ехать в райцентр. Если тебе не трудно, Абик-джан, как только Аргина придет, передай ей эти цветы. Хорошо?

Он меня принял за маленького ребенка. Не пройдет.

— Постой, а разве ты не маме их принес? — говорю я, а сам от сдерживаемого смеха чуть не лопаюсь.

— Ничего, Абик-джан, Аргина сама отдаст маме.

— Хорошо, — говорю и, не моргая, смотрю ему прямо в лицо. — Как придет, отдам ей. Да она сама увидит!

Армен направляется в сторону балконной двери.

— Когда еще пойдем в Тартарское ущелье? — спрашивает он, оборачиваясь у двери.

— Когда скажешь, — улыбаюсь я.

После его ухода оглядываюсь на цветы. Действительно, красивый букет. Видно, что у него неплохой вкус. Это первые весенние цве-ты. Наверное, Армен принес их из Тартарского ущелья, потому что у нас сирень еще не расцвела.

Не знаю почему, но из всех парней нашего села больше всех мне нравится Армен. Может, потому, что он чересчур культурный уравновешенный парень, в селе со всеми от мала до велика лю-безен. Не знаю… Он высокого роста, широкоплечий, черноглазый, чернобровый, при разговоре слегка улыбается, при этом на его правой щеке появляется едва заметная ямочка.

После армии он работал в колхозе водителем, а в прошлом году, когда на реке Тартар началось строительство водохранилища, по-шел туда. Работал на самосвале. В последнее время водит машину начальника строительства. На той машине часто приезжает в село. Армен даже отцу моему нравится.

— Армен — золотой парень, — однажды сказал отец в присутствии Аргины. — Куда бы ни поставить его, будет блестеть, как золото. Отец его тоже был хорошим человеком. С войны вернулся с несколь-кими ранениями, два года помучился, умер. Теперь сын занял место отца, не зря говорят, что из фиалковых корней вырастут фиалки.

Не произнося ни слова, Аргина внимательно слушала отца.

— Я не прав, Арус? — обращаясь к матери, внезапно спросил отец.

— Правильно говоришь, — мама таинственно посмотрела на Ар-гину. — Армен хороший парень.

— Я старый человек, а старые люди имеют право учить, советовать.

Говорю же, мой отец не может жить без загадок. Кто бы спросил его, какой же ты старик?

— Это вы — старик? — улыбаясь глазами, спросила Аргина, ис-коса глядя на отца.

— Аргина-джан, ты меня молодым не видела, — довольный слова-ми Аргины, улыбнулся отец. — Нет, сейчас старый, не подбадривай меня, не обманешь. Когда человек близится к пятидесяти, значит, старый… А ведь эта глупая молодость так быстро проходит… Я скажу тебе, дочка, это пространство, которое отделяет старость от моло-дых лет, очень короткое. Старость наступает неожиданно, как снег. Утром встаешь и видишь: все вокруг белым-бело. Отец Армена, прав-да, умер, но сын позаботился о семье, о сестрах, не сбежал в город, как другие, на легкую работу, остался в селе, на глазах у матери, а те-перь вон привез стройматериалы, хочет построить двухэтажный дом.

— И одновременно учится заочно в автомобильно-транспортном институте, — добавила мама. — Дай бог ему здоровья!

— Достойный сын таким и бывает. Человек своими делами ваяет себе памятник, который будет стоять столько, пока солнце не за-мерзнет, — довольный сказанным, отец победоносно посмотрел на всех нас и продолжил: — Видите эти звезды? Есть звезды, которые давно погасли, но они продолжают светить нам, освещают нашу дорогу. Настоящий человек похож на такую звезду: его, к сожале-нию, нет в живых, но дело, оставленное им, живет, другим освещает дорогу.

— До меня, — продолжил отец, — сельским ветеринарным вра-чом был Вачаган из соседнего села Колатак. Расположено это село прямо у реки Хачен, но он давно жил здесь. Царствие небесное ему, какой был честный человек, чистая душа, в наших селах не найдешь человека, кому бы он ни сделал добра. Мир держится на таких людях… В нашем селе был и другой Вачаган… Нет, не Вачаган, Вагаршак, — засмеялся отец, — тихий, спокойный был человек, жил себе, опустив голову. Если с ним не заговорить, целыми днями мог молчать. Во время войны попал в плен, три года находился в не-мецких концентрационных лагерях, лет десять потом здесь, в наших лагерях, мучился. Как-то из района приехал человек, инструктором райкома был, спрашивает Вагаршака: «Как ты жизнь свою прожил, дед?» «Не считая немецких лагерей, ни одного хорошего дня не ви-дел», — говорит Вагаршак. Прямо смех… У Вагаршака была дочь, ее звали Размела, такая красивая, что, глядя на нее, останавливалось дыхание: волосы золотокудрые, а глаза, глаза… Вышла замуж в де-ревню Газанчи, мужа зовут Манташ…

Растерянно оглянувшись вокруг, отец сказал:

— Да, о чем я говорил?

— Про жену Манташа, — сказала мама.

Мне показалось, что она сказала это иным тоном, потому что отец растерялся еще больше и сказал:

— Нет, не про Манташа… Да, вспомнил, про отца Армена, хоро-ший был человек, очень хороший был человек, Армен весь в него.

Аргина также небезразлична к Армену, я это заметил давно. Мы даже вместе однажды поехали в Тартарское ущелье посмотреть на строительство водохранилища. Туда поехали на «виллисе» Армена. Как только мы спустились к реке в ущелье, словно спускаясь с гор, редкий туман расстелился над рекой, и солнечные лучи, проходя через него, отражались в реке, и вода в ней блестела, переливалась лучах осеннего солнца.

Там и тут, слева и справа от дороги, какие-то парни продавали в ведрах кизил и орехи. Завидев машины, поднимали ведра вверх.

Аргина сидела на переднем сиденье рядом с Арменом, а я, остав-шись на заднем сиденье один, прилипал то к одному окну, то к дру-гому. Это было незабываемое путешествие в сопровождении зажи-гательной музыки из магнитофона. Высовывая голову из машины, с интересом наблюдал горные склоны, утопающие в солнечных лучах, девственные леса и прозрачный Тартар, окрашенный в раз-ноцветье гор.

Увлекшись разговором, Армен и Аргина почти забыли про меня. Они о чем-то непрерывно говорили, смеялись, и, несмотря на силь-ный встречный ветер, я слышал обрывки их веселого разговора. Армен вел машину на большой скорости, что мне очень нравилось. Дорога стремительно уходила назад из-под колес, а ветер беспре-рывно свистел: «фу-ш-ш-ш…»

— Медленно езжай, Армен, — попросила Аргина, легонько каса-ясь плеча Армена, — не видишь, повсюду ухабы?

— Боишься? — улыбнулся Армен, на мгновение повернувшись

Аргине.

Его рука легла на ее руку, и нежно сжав ее пальцами. Он в этот момент вел машину только левой рукой.

— Смотри на дорогу, ты же можешь скинуть нас в ущелье.

— Моя машина знает, кто здесь сидит, она такое не сделает.

— Все равно, на дорогу смотри. Ты что, впервые меня видишь?

— Нет, конечно, но каждый раз, когда вижу тебя, мне кажется, что в первый раз, и каждый раз влюбляюсь с первого взгляда. Зна-ешь, мне достаточно было увидеть тебя на одно мгновение, чтобы потом не забыть целую жизнь.

— И когда это было?

— Когда ты еще школьницей впервые приехала к нам. С того вре-мени. Всегда вспоминал… — Поэтому тебе хочется меня похитить увезти на далекую-далекую планету? — рассмеялась Аргина.

— Да, точно догадалась. Решил похитить. Шеф мой — добрый старик, он обязательно отдаст машину.

— А зачем похищать… когда я согласна?..

Глаза Аргины таинственно сверкают, и улыбка рождается на ее пухлых губах и расходится по всему лицу.

— Я согласна, — обернувшись в сторону Армена, сказала Арги-на. — Похищай меня, но не на этой машине. На твоем старом грузо-вике. Увези меня на далекую-далекую планету.

Армен задумчиво посмотрел на Аргину и улыбнулся:

— Ты знаешь, в последнее время… Только не смейся над моими словами, хорошо?

— Говори, смеяться не буду, — ответила Аргина. — Неужели я когда-нибудь смеялась над твоими словами?

— То, что я чувствую в последнее время, похоже на то, что чув-ствуют в религиозном экстазе верующие. Смешно, но я свой гру-зовик, который списан и брошен в углу гаража, забыть не могу. Не могу забыть по той причине, что на нем впервые привез тебя в село. Иногда ловлю себя на мысли о том, что хочу зайти в гараж втайне от всех, встать перед ним на колени и боготворить.

представляю Армена, стоящего на коленях перед старым грузо-виком и молящегося, и, честное слово, еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. И кто это говорит?! Армен… Нет, я поменял мнение нем. Я бы на месте Аргины не стерпел, прямо потерял бы сознание от смеха. А она… А она и не думала смеяться, смотрела на Армена с интересом и вниманием, будто ждала, что он еще скажет. Неужели ей действительно нравится это безрассудство? Ничего не понимаю.

Армен продолжал свое:

— Смешно, наверное…

— Совершенно, нет.

— Каждый раз, проезжая по большой дороге, ведущей в село, мимо понурого персикового дерева, где ты впервые вышла из гру-зовика, чуть притормаживая машину, я говорю: «Привет, старик, ты даже представить не можешь, как я рад, встречая тебя на своем пути». Я это говорю вполне серьезно. Ты не веришь мне? Смейся надо мной, но поверь.

— Верю…

Господи, неужели можно поверить в такой бред? Если даже меня станут вешать, все равно, не поверю. А Аргина верит. Удивительно, очень удивительно… Подожди… о каком персиковом дереве речь?! На большой дороге, ведущей в село, понурое персиковое дерево… Значит, Аргина в то время в село приехала на его грузовике. Вот почему Армен так быстро уехал… Не хотел, чтобы кто-то видел. Как это я не узнал его машину? В то время тоже, помню, грузовик показался мне знакомым. Но издалека не смог точно определить — Армена машина или чужая.

Да, я многое понял тогда в Тартарском ущелье. Наблюдал стро-ительство с фундамента плотины, а заодно в дороге подтвердились все мои прежние подозрения.

Пышный букет сирени ждет на подоконнике, и я тоже с нетер-пением жду Аргину. Я слышу на лестнице ее легкие шаги. Сердце мое почему-то начинает быстро колотиться. Волнуюсь, наверное. Аргина входит со светлой улыбкой на лице, своим приподнятым на-строением заряжая меня.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Абик?

— Ничего, неплохо, — говорю я, улыбаясь, и взглядом показываю на подоконник.

Аргина тоже смотрит в ту сторону.

— Это что за чудесные цветы, кто принес? — последние слова она произносит почти шепотом.

делаю вид, что ничего не заметил, и говорю с невинным видом:

— Меружан.

— Кто? — у Аргины глаза даже округляются.

— Меружан, — смеюсь я, — сапожник Меружан.

Аргина берет букет и неожиданно достает оттуда свернутую бу-мажку — записку Армена. Я приблизительно даже предполагаю, что там написано. Вместо того, чтобы писать письмо, нужно было пой-ти в школу, вызвать Аргину и сказать ей то, что нужно. Тупой! Нет, наверное, не хотел идти в школу.

притворяюсь, что даже представления не имею, что там мо-жет быть написано. Аргина раскрывает бумажку и тихим шепотом спрашивает:

— Так, значит, говоришь, кто принес?

Мы от души дружно смеемся, и я незаметно для Аргины, загляды-вая в записку, читаю: «Прости, срочно уехал в Мартакерт. Вечером жди. Твой Армен», после чего Аргина говорит почти шепотом:

— Абик, ты никому не скажешь?

— Не бойся, не скажу. Даже маме не скажу, — обещаю я, а потом, не выдержав, спрашиваю: — Армен, действительно, твой?

— Что-о?

— Он там пишет: «Твой Армен».

— Прекрати, Абик! Стыдно тебе. Зачем читаешь чужие письма? Боже мой, как она покраснела! Как маленькая девочка.

— А он разве чужой? — теперь таинственно улыбаюсь я.

Аргина смотрит на меня строго, но я вижу, что она совершенно не сердится на меня, ее губы раскрываются, как роза в капельках росы от теплого прикосновения солнечных лучей, и улыбка распол-зается по ее очаровательному лицу.

Потом небо сразу потемнело, на село постепенно стал опускаться вечер. Это то время суток, когда колхозники возвращаются с работы. Все село наполняется веселыми окриками, в одиночку и группами люди начинают собираться на лобном месте — демонстрировать свое остроумие. Председатель колхоза Габриел Балаян, как и все сигаретой во рту, стоит на открытом балконе колхозного прав-ления и сверху посылает команды в разные стороны, то словно сердясь, то внезапно с хохотом хлопая кого-то из стоящих рядом по спине. Это еще и то время суток, когда, медленно раскачиваясь, пастбищ возвращается стадо. Не то от тоски, не то с голоду во дво-рах жалобно мычат телята, из разных дворов доносится ленивый лай собак, в темном лесу начинает кричать ночная птица.

Мама подоила корову, и я, как всегда, позволил нашему дурному теленку вдоволь пососать пахнущее цветами молоко матери, потом загнал теленка в хлев к овцам, а корову привязал во дворе к врытому в землю железному колышку. Кур загнал на насест, приготовил ве-дро похлебки из вареного картофеля и ячменной муки, вылил в ко-рыто и дал свиньям, которых откармливаем, и только после этого побежал домой готовить уроки.

Постепенно сгустилась темнота, которая медленно поднялась из ущелий и вошла в село. Скоро улицы и дома погрузились в нее. Аргина надела свое новое небесно-синее платье, которое купила не-давно и которое ей очень подходит, и вышла из дома… Теперь, сидя у окна, я жду ее.

Луна, как долька дыни, неподвижно повисла над горой Сарнатун.

Аргины нет и нет. Вскоре и луна, наверное, тоже устав от того, что долго стоит над горами, уходит, исчезает за ними. Будто в ожидании этого из ближайшего леса тоскливо зовет сова. Словно по команде неожиданно начинают трещать сверчки, четко слышится монотон-ный шум речки Барак Джур: «виш-ш-ш… виш-ш-ш…»

— Мам, когда вернется Аргина? — спрашиваю я.

— Когда вернется, тогда и вернется. Ты-то чего беспокоишься? — удивленно смотрит мама.

— Как это «чего беспокоишься»? — взволнованно отвечаю я. — Она же давно ушла.

— Наверное, гуляет.

— Так поздно?

вдруг представил, как в ночной непроглядной кромешной тьме бесшумно, тайком к Аргине подкрадывается сапожник Меружан, закрывая ей рот пропахшей кожей ладонью, похищает ее и уводит горы.

— Слушай, Абик, это тебя касается? — говорит мама. — Ты свои-ми уроками займись.

ничего не отвечаю, а мама продолжает:

— Аргина не маленький ребенок, чтобы не иметь права на неко-торую самостоятельность. А ты, как надзиратель в тюрьме, не даешь девушке дышать.

— Что я делаю? — обиженно спрашиваю я.

— Что делаешь, что делаешь? — передразнивает мама. — Что еще должен делать? Глупые вопросы задаешь. Быстро иди спать! Аргина лучше тебя знает дорогу домой.

Покорно опустив голову, я шагаю к своей кровати, про себя ре-шив, что буду ждать прихода Аргины. Однако не знаю, как получи-лось, что я уснул. Проснулся в полночь от крика совы. Помню, моя бабушка говорила, что крик совы во дворе дома — плохая примета. Прислушиваюсь. Крик совы раздается из нашего сада. А дома тиши-на. Бесшумно встаю с постели и открываю дверь в комнату Аргины. Она глубоко спит, подперев ладонью щеку, как маленький ребенок. Я некоторое время молча стою и смотрю на нее, потом осторожно закрываю дверь и бесшумно, на цыпочках, иду спать в свою кровать.

Во дворе в темноте снова зловеще кричит проклятая сова.

— До каникул остались считанные дни, — говорит Аргина. — Скоро с тобой поедем в город.

— Армен тоже поедет с нами? — спрашиваю я.

— Да… Вообще-то он едет на экзаменационную сессию.

— Он учится в Баку?

— Конечно. Ты что, не знал об этом?

— Нет, — я отрицательно мотаю головой. — Знал, что учится, мама говорила, а где — этого не знал.

— Мы там втроем погуляем по берегу моря, покатаемся на ка-тере, пойдем в кино. Если, конечно, ты не против, — говорит она, улыбаясь.

Издевается…

— Конечно, не против, — говорю.

Вечером, как только Аргина надевает небесно-синее платье, меня тут же охватывает тоска и я зачем-то глупо, неуверенно спрашиваю:

— Аргина, я тоже иду с тобой?

Аргина смотрит на меня с нескрываемым умилением. Я, ко-нечно же, понимаю, что ей не очень-то по душе, что я таскаюсь за ней, но и обижать не хочет. Хоть с опозданием, но все-таки я это понимаю.

— Ладно, не иду, — быстро говорю я.

— Почему? — просто так спрашивает она.

— Я передумал, — хорохорюсь я, — лучше позову Овика, поиграем шахматы.

Аргина признательно целует меня в щеку и быстро выходит со двора.

Я, конечно, про Овика слукавил, сегодня у меня нет настроения играть в шахматы. Отца тоже дома нет, его пригласили в Степана-керт на областной съезд животноводов, а мама сегодня целый день из больницы не приходила домой, потому что в соседнем селе мед-ведь заломал одного человека и его почти в безнадежном состоянии привезли утром в больницу.

остался дома один и впервые в жизни почувствовал, как невы-носимо одиночество. У меня на душе так грустно, что сердце чуть не разрывается. Не знаю, что сказать. Выхожу во двор. Здесь тоже ничего интересного нет… Та же пустота.

Ноги сами ведут меня на улицу, между неухоженными садами, по узкой дорожке, где из центра села в ущелье протекают все грязные дождевые воды.

Знаю, что нехорошо делаю, но отступить от задуманного я не могу, какая-то непонятная сила толкает меня вперед. Продолжаю шагать, порою прячась за деревьями, порою пригибаясь и с ужасом ловя себя на том, что очень хочу слышать, о чем говорят Аргина Армен в том саду, в ущелье, хотя чувствую, что с моей стороны это непростительный шаг — непорядочно подслушивать чужой разговор.

Луна мгновенно выплыла из-за Тхкотасара, окрасив весь мир своими серебряными лучами. Чуть поодаль под деревом показались Аргина и Армен. Они стоят, и я ясно вижу, что Армен что-то расска-зывает Аргине, а Аргина, спиной опираясь на одно из деревьев сада, молча слушает его. Время от времени разливается ее звонкий смех, будто звон родника, родившегося на высоком склоне, раздается над садом, освещенном светом луны.

Стараясь не издавать ни звука, я ползком незаметно прибли-жаюсь к ним и, лежа в ямке под ореховыми деревьями, смотрю на них. Аргина по-прежнему опирается на ствол дерева, это ясно видно в свете луны, а Армен нежно гладит ее руку чуть выше локтя и гово-рит тихо, мне не слышно. Тихий весенний ветерок слегка колышет ветки деревьев, распространяя дурманящий аромат распустившихся цветов и набухших почек. Качаются ветки, плавно шелестят листья, будто шепчутся о чем-то: «с-с-с… с-с-с…»

Обида схватила за горло, не дает дышать. Я утыкаюсь лицом в землю, чувствуя аромат лютиков и прикосновение прохладной зе-леной травы. Чуть позже поднимаю глаза, мокрые от слез. Отчего я плачу? Отчего так страдает мое сердце? Ни понять, ни определить не могу… Армен, прижав к груди Аргину, что-то шепчет ей, одновре-менно гладя ее волосы. Нужно немедленно уйти! Но мое тело будто наполнилось свинцом, не могу сдвинуться с места, боюсь даже ды-шать: мне кажется, что от легкого движения может вдруг сломаться ветка, и они меня заметят.

снова слышу их тихие голоса.

— Ты рада, что приехала в наше село?

— Да, конечно, я счастлива, что приехала. Я ведь здесь встретила тебя.

— Аргина… Я сойду с ума… — шепчет Армен и, крепко прижимая ее к груди, начинает ее целовать.

И вновь качаются ветки деревьев, плавно шелестят листья и буд-то шепчутся о чем-то: «с-с-с… с-с-с…»

готов провалиться сквозь землю, то ли из-за бесконечных слез, то ли от стыда, невыносимо горит мое лицо, и я не знаю, куда де-ваться. Хочу разрыдаться, но, чтоб не плакать, сильно кусаю губы.

моей голове и в ушах постоянно какой-то странный непрекра-щающийся звук. Но это не шум листьев, шелестящих от легкого ве-тра, это, скорей всего, гул водного потока. И в этом шуме внезапно становится слышным крик пролетающих по ночному небу аистов. Их жалобный крик бесследно исчезает за горами.

— Когда началось строительство Тартарского водохранилища, одновременно было решено вырубить ту часть леса, где в будущем будет озеро, — не отрывая взгляда от далеких гор, говорит Армен. — Ведь лес не оставят же под водой! Но нашлись люди, которые вос-пользовались этим и срубили много деревьев, намного дальше границ озера. Возле водохранилища рос тополь. На нем аисты свили гнездо. У этого тополя срезали ветки и разорили гнездо. А когда наступила весна, аисты вернулись. Они приближались, размахивая крыльями, издавая радостные крики. Долетев до знакомого места, они, видимо, поняли, что произошло, издавая печальные стоны, не-сколько раз покружили над тополями и сразу улетели. С того време-ни их больше никто не видел…

— Смотри, Армен, у главной дороги в село стоит одинокое по-нурое персиковое дерево, — с опозданием говорит Аргина. — Ты согласен, если оно станет нашим талисманом?

— Каким талисманом, — спрашивает Армен голосом, полным удивления.

Аргина нетерпеливо трясет головой:

— Только одно слово — «да» или «нет».

— «Да», конечно, «да». Но не понимаю, что это означает.

— Пока оно стоит на месте целое и невредимое, со мной ниче-го не случится, ни приключений, ни горя, но если не станет этого дерева, кто-нибудь срубит его или сломается хотя бы одна веточка, нами случится большое несчастье.

Она произносит это с такой твердой уверенностью, что можно ужаснуться, и я реально думаю, что она сошла с ума. Неужели она не понимает, что я останусь на месте, если с ней что-то случится? Вероятно, о том же думает Армен, потому что, обнимая Аргину за плечи, он испуганно спрашивает:

— Аргина, думай, что ты говоришь.

— Я знаю, что я говорю. Я верю в предрассудки… Скажи мне, ты же не дашь, чтобы кто-то срубил его?

— Никогда! Не беспокойся.

— Ты мне очень дорог, Армен…

Армен нежно прижимает ее к груди, и какое-то время они молчат, обнявшись. Потом он спрашивает тихо:

— Сколько времени осталось до осени?

— Не знаю, не считала.

Армен замолкает на пару секунд, а потом говорит:

— Ровно четыре месяца.

— Армен, милый, не нужно говорить об этом.

— Почему?

— Мне кажется, я до этого не дотерплю… не доживу…

приподнимаюсь с места, внимательно смотрю на Аргину.

— В наших краях свадьбы играют только осенью, — говорит Ар-мен. — Обычно так.

— Какая отсталость! — говорит она, но я по ее голосу чувствую, что она шутит. — В наше время, когда идет беспощадная борьба

пережитками прошлого, к несчастью, находятся люди, которые придерживаются старых обычаев. Неужели, действительно, нельзя хотя бы один раз нарушить этот обычай?

После этих слов они весело смеются. Потом Аргина говорит:

— Ну, я пойду, Армен, поздно уже.

— Как быстро проходит время. Когда встретимся?

— Не знаю.

— Эти четыре месяца хочу каждый день встречаться с тобой.

— А потом? — говорит Аргина.

— А потом встретиться и никогда не расставаться.

тихонько, без какого-либо шума, сползаю назад, чуть в сто-ронке в темноте встаю на ноги, бегу домой. Я бегу быстро, иногда оглядываясь назад, будто кто-то гонится за мной.

Как прежде, дома никого нет. Наша Чалка несколько раз кидает-ся к моим ногам, прыгает в разные стороны, но я не обращаю на нее внимания и, не выключая свет, срочно ложусь в постель.

долго жду Аргину, а ее нет.

Тяжелые черные тучи накрывают диск луны, на улице все погру-жается во мрак. И в этой кромешной мгле ясно слышен монотон-ный шум нашей речки Барак Джур.

Затаив дыхание и прислушиваясь, я с нетерпением жду. Во дво-ре со скрипом открывается калитка. Это Аргина. Она бесшумно, легкой походкой входит в свою комнату. Отсюда, с моей кровати, все четко видно под ярким светом настольной лампы. Я притворя-юсь, что сплю, но тайком слежу за ней. Аргина подходит к зеркалу,

вижу в нем ее чуть бледное, но обаятельное лицо, красивый нос чувственными ноздрями, крупные и выразительные глаза, полные губы… Привычным движением головы она откидывает упавшие на лоб волосы и неожиданно закрывает руками лицо. Неужели плачет?

Сердце волнуется от моей безответной любви и жалости к ней. Однако я боюсь произнести даже слово сожаления, она может обидеться, заметив, что я слежу за ней. Поэтому начинаю слегка посапывать.

Аргина медленно поворачивается от зеркала, заходит в мою комнату. Я слышу ее приближающиеся шаги… Она подходит ко мне, осторожно садится на край моей кровати. Я чувствую, как она склоняется надо мной, уже чувствую ее приятный аромат. Теплые губы Аргины касаются моей щеки. Я быстро открываю глаза, од-ной рукой слегка обнимаю Аргину, хочу ее поцеловать, однако не осмеливаюсь.

— Ты же не спал, Абик? — спрашивает она, не отходя от меня.

— Нет, — отвечаю дрожащим голосом. — Не спал. Где ты была столько времени? — спрашиваю я, отводя глаза в сторону.

На мой вопрос она не отвечает.

— Абик, ты можешь посчитать, сколько осталось до осени?

— Что тут трудного? Ровно четыре месяца.

— Ты счастливый, Абик, для тебя четыре месяца — просто четыре месяца и все.

— А для тебя? — спрашиваю я и чувствую, как трепещет мое сердце.

— Для меня… — Аргина мгновение думает. — Для меня — целая вечность.

эту ночь она легла поздно: проверяла контрольные. Но, как только легла, сразу уснула. Я всегда удивляюсь ее умению засыпать мгновенно. Я так не умею, ворочаюсь с боку на бок, снова и снова вспоминаю все то, что увидел и услышал в том саду возле ущелья под деревьями, и все равно не могу уснуть.

Из моего окна виден лишь край неба, и эта часть неба пока по-крыта тучами, там не на что смотреть. В комнате душно, наверное, пойдет дождь. Я хочу встать, открыть форточку, но боюсь, что Арги-на проснется. Снова закрываю глаза, стараясь погрузиться в сон.

вдруг в это время со стороны гумна какой-то тревожный звук, разрывая глубокую весеннюю тишину, проносится над спящим селом: «Эге-ге-ге-е-е-й…» От этого ужасного окрика у меня стынет кровь, я быстро сажусь в кровати, охваченный ужасом, смотрю по сторонам. «Эге-ге-ге-е-е-й…» — тревожный мужской голос много-кратно отзывается эхом в горах и в бездонных темных ущельях.

Я встаю с кровати, бегу к Аргине и начинаю трясти ее за плечо:

— Аргина, вставай!

Аргина открывает глаза и смотрит на меня с удивлением, ничего не понимая. Потом вдруг, вскакивая с кровати, она бросается к окну.

только сейчас замечаю, что зловещее пламя на улице охватило все небо. Аргина почти срывает со стула свое платье, то самое, небесно-голубое, очень быстро его надевает и говорит, задыхаясь:

— Абик, там горит больница…

Она стремительно выбегает из дома, громко захлопнув дверь.

также, едва успевая надеть брюки, сразу выбегаю на улицу, мчусь к больнице, что совсем недалеко от нас. Со всех концов села, даль-них и ближних, с тревожными возгласами, держа в руках факелы, бегут люди. А больница трещит, охваченная огнем, языки пламени ползут по окнам, стремясь внутрь помещения.

— Дети, там дети, на втором этаже, — слышу чей-то пронзитель-ный голос.

Из главного входа, из окон первого этажа спешно выносят больных на носилках, почти друг на друге. Шум, переполох, плач и мольбы… От этих голосов и треска бешеного пламени трясутся небо и земля.

— Дети. Их нужно вытащить из здания, — истошным голосом кричит какая-то женщина.

В этом шуме и многоголосье я едва узнаю мамин голос. Мама какими-то людьми выносит на носилках какого-то человека, на-верное, того, которого задрал медведь. И вдруг в дыму и пламени на короткое мгновение мелькает Аргина, исчезнув в следующую секунду.

— Абик! — кто-то зовет меня сзади.

Все же в этой суматохе я узнаю голос Аргины. Оборачиваюсь:

проеме двери на первом этаже вижу Аргину с каким-то ребенком на руках. Отмахиваясь от огня и дыма, задыхаясь, я бегу в сторону Аргины, из ее рук беру ребенка и бегу назад. Одна старая женщина забирает у меня ребенка, я снова бегу к дверному проему. Но там никого нет. Я хочу войти внутрь, но оттуда пышет такой жар, что мгновенно отпрыгиваю назад.

Люди уже добежали до меня с полными ведрами, кувшинами и кидаются из стороны в сторону. Это наши соседи, есть люди

дальнего конца села, все бегут в разные стороны, орут, кричат, не слыша друг друга.

— Воды принесите, быстро…

— Землю несите…

— Лопатами, лопатами кидайте землю.

— Воды сюда, к дверям. Скоро приедет пожарная машина, земли бросьте.

— Из райцентра до нас сорок километров, да еще по нашим до-рогам пока доедет, все превратится в пепел.

Огонь разбушевался, к дверному проему подойти уже невозмож-но. Я с нетерпением смотрю в ту сторону, но Аргины нет. Где она застряла?

Бешеный треск пламени, крики людей и топот ног, тревожные сигналы машин с огромными цистернами с водой — все это пре-вратилось в страшный переполох, от которого, кажется, сама земля стонет и движется под ногами.

Где Аргина? Почему ее больше не видно? Ужас охватывает меня. Я начинаю плакать. Везде крики, восклицания…

вдруг я вижу Армена. Почему-то он раздет по пояс, полностью черный от копоти, он только что вытащил из окна очередного боль-ного и теперь, кидаясь в разные стороны, ищет кого-то…

— Армен, — кричу я, — Армен, сюда, Армен…

ему говорю, что Аргина там, внутри:

— Она вошла туда и до сих пор ее нет.

Армен, не теряя ни минуты, бросается в дверной проем, откуда клубами валит дым вперемешку с пламенем. Однако как только он исчезает в этом дыму, из окна второго этажа вырывается огонь, будто семиглавый дракон, слизывает оконные рамы, которые мгно-венно охватывает пламя. Искры пламени вздымаются в небо, и страшном реве огня на мгновение замирают ужасающие крики и рыдания.

— Кровля рухнула! — кричит председатель колхоза Габриел Бала-ян, стоя на балконе здания сельсовета. — Все отойдите, часть кровли рухнула, отойдите, сейчас полностью рухнет, назад…

невольно отпрыгиваю в сторону. В глубине души я отчаянно надеюсь, что Армен еще успеет спасти Аргину…

Плача от горя и безысходности, окаменевший, я смотрю на двер-ной проем.

Армен выходит оттуда, полностью покрытый копотью, брюки на нем дымятся, но он не обращает на это внимания. Остановив-шись, устремляет взгляд к небу и так, застыв, смотрит какое-то мгновение.

Будто отрешенный от мира, я также смотрю вверх. Удивительно, но этой ночью луна окрашена в красный цвет.

— Аргииинааа… — охрипшим, ужасающим звериным голосом рычит Армен и будто от тяжелого удара по голове, пошатываясь, продвигается на пару шагов, потом неожиданно падает на колени, закрывая лицо руками…

ЭПИЛОГ

вновь в наше село пришла весна. Персиковые деревья при-вычно расцвели, цветы у них красно-фиолетовые. Я шагаю по знакомым тропинкам, и ноги непроизвольно несут меня туда, где круглый год цветы, где тут и там красиво поют жаворонки. Близкие родные моему сердцу тропинки. Я шагаю вперед. Вот ущелье Бах-чут. А вот и сельский пастух Рома сидит на холме и пасет коз. Он смотрит в сторону села. А в селе — весна, и куры-несушки звонко кудахчут.

Из ущелья Бахчут выходит девушка с кувшином на плече. Она идет по тропинке, ведущей в село, и мокрый медный кувшин пере-ливается на солнце. Все по-прежнему, все до боли, без изменений.

Вот и сельское кладбище.

Ветер колышет высокую траву под весенними лучами солнца.

пробегаю глазами по знакомым словам, взгляд мой останавлива-ется на выгравированной золотыми буквами надписи на большом белом памятнике: «Аргина, ты любила цветы… Ты тоже была неувя-даемым цветком…»

подхожу, кладу руку на холодный камень. Деревенская при-вычка, что означает: «Здравствуй, родная, я тебя не забыл…»

Вдали, отливая красным цветом от маков, легонько колышутся поля, грустно перекликаются перепелки: «ках-кыга… шах-кыга… шах-кыга… ках-кыга…» Я долго стою молча, и мне кажется, что далекий голос еле слышно шепчет: «Я из этого села никуда не уеду. Останусь с вами навсегда…»

Сдерживая слезы, я поворачиваюсь и смотрю в сторону села. Внизу, в ущелье, блестит и своим прежним голосом поет речка Ба-рак Джур, видно одинокое понурое персиковое дерево у большой дороги, ведущей в село, у которого сломалась ветка, потеряв свою весну… Эта ветка не увидела эти цветы, которые есть сейчас и будут каждый год, когда наступит весна и персиковые деревья снова рас-цветут красно-фиолетовыми цветами…

ОСЕННИЕ ХОЛОДА

Отшумели, прошли дожди

осенние…

М. Яхшунц

Незаметно  наступила  и  прошла  зима,  малоснежная  и  теплая.

Потом, как два праздничных, веселых дня, блеснули весна и лето.

вот наступила осень, с дождями, с редким, уже последним, хо-лодным, ярким сиянием солнца, с опавшими разноцветными увяд-шими листьями под деревьями, прохладным воздухом, с утренней росой и густыми влажными туманами. За последнюю неделю вы-дался первый день без дождя, когда с утра под осенним солнцем на приусадебных участках, на улицах и в лесах, раскинутых вокруг села, деревья сверкали, пылали множеством красок, начиная от чистого золота и до бирюзы. А потом сразу наступил темный вечер.

Анаит пожелала спокойной ночи дежурному врачу, медсестре и вышла из больницы. Луна была далеко в пути и не дошла пока до села Хндзахут, затерявшегося в горах, и все вокруг — поля, леса, горы и ущелья — было погружено в беспросветную темноту. Во дво-ре больницы лишь верхние ветки лип едва заметно для глаза кача-лись в синеватой дымке. Этот вечер почему-то показался Анаит не совсем обычным. Хотя был обычный вечер, тем не менее, почему-то он вдруг показался ей таковым. Ее сердце было не на месте… Серд-це чувствовало что-то, не то тоску, не то тревогу. Устала, наверное. Она постояла несколько минут на деревянной лестнице сельской больницы, пока глаза привыкнут к темноте, только потом пошла по протоптанной после дождя тропинке…

После окончания в Степанакерте медицинского техникума она приехала в село и начала работать в больнице. После второй сме-ны ее всегда встречала мать, стоя в ожидании по ту сторону огра-ды. Анаит, увидев мать, говорила: «Мама, ты опять пришла? Я что, дорогу не знаю?» Она брала мать под руку, и они шли по дороге, ведущей домой. Анаит не хотела, чтобы мать, устав после полевых работ, приходила встречать ее. Но мать ее не слушала и приходила каждый вечер. Анаит шла молча, опустив голову, а мать безостано-вочно говорила, почти всегда об одном и том же: о том, что на полях осталось много не выкопанного картофеля, а сегодня—завтра может выпасть снег; что по ночам в горах уже изморозь; что сейчас хорошо зарабатывают на молочных фермах, раньше было не так. Говорила про ворчливого отца Анаит, у которого осколки с войны, сидевшие теле, при изменениях погоды дают о себе знать. Но больше всего она говорила о себе: какие она трудности перенесла в молодости, как из-за куска хлеба ее отдали замуж в четырнадцать лет. «Неужели можно сравнивать с сегодняшней жизнью! Радио есть, телевизор есть, холодильник и стиральная машинка в доме, в магазине всего полно, в конце месяца пенсию приносят на дом, получай и живи, как душе угодно… Но наше время уже прошло. О какой жизни речь, если тебе уже исполнилось семьдесят! В этом возрасте думаешь, как душу богу отдать, а не о том, как жить». Анаит было грустно и нудно слушать каждый раз одни и те же истории, поэтому она в душе тайно радовалась, когда попадала в первую смену.

Сейчас ее никто не встречает, хотя и мать жива, и у нее есть муж и сын… Анаит выходит из больницы, погруженная в свои мысли, идет по дороге между огородами и домами, виляя по разным сто-ронам спящей деревни. Потом выпрямляется, спускается в ущелье, переходит по деревянному мостику, под которым тихонько журчит безымянная маленькая речка, берущая начало в горах, и долго под-нимается к их дворам, раскинутым на вершине противоположной горы. Молча идет Анаит по белеющей в темноте дороге, и никто не встречается ей, она в раздумьях, воспоминаниях день за днем восстанавливает в памяти свою жизнь. В ночной темноте легко ду-мается, мысли приходят сами по себе, выстраиваются чередой. Все пережитое воскресает в памяти, становится явным, и Анаит каждый раз удивляется, почему ее жизнь сложилась так бездарно и глупо? В какой из дней она дала трещину, и эта трещина постепенно раз-рослась в пропасть, в которую с каждым днем все ужаснее становит-ся заглядывать. Кто виноват в том, что ты имеешь все — любимого сына и любящего мужа, крышу над головой, есть у тебя и любимая работа… Все, кроме одного, чего ты жаждала всю жизнь, — немного счастья… Много лет назад, когда отец был жив, он сказал одну фразу. Непонятно, почему Анаит в последнее время часто вспоминает ее:

«Птичка есть, коричневая такая, в поле живет, счастье похоже на эту птичку, — сказал отец. — Садится перед твоими глазами, в двух шагах от тебя, хочешь поймать ее — прыгает и садится чуть в сторо-не. Думаешь, еще шаг сделаю и поймаю. Обманывая, ведет, эээ, бог знает куда… Человеческое счастье похоже на эту маленькую птичку. Кажется, вот уже близко, сейчас доберешься до счастья, но нет… как та птичка, оно снова уводит тебя, до конца так и идешь за счастьем, никогда не доходишь». Неужели невозможно прожить без этого самого счастья?! Можно, конечно. При этом небо остается безбреж-ным небом с его черной пустотой; звезды — обыкновенными звезда-ми, которые не то чтоб улыбались или мигали в ночном небе, а про-сто так светят далеким холодным светом; ручей, протекающий возле дома, не звенит резвым детским смехом, а просто течет себе, неся родниковые воды с гор в колхозные огороды. А ведь было же другое время, когда все было по-иному: и звезды радостно мигали в темном бархате неба, и ручеек смеялся звонким детским смехом.

Было ли все это или сама Анаит придумала те несколько быстро пролетевших недель с Кареном? Нет, было, все было, те недели тоже были, но так быстро пролетели… Иногда Анаит казалось, что она сойдет с ума от счастья. Интересно, где сейчас Карен? В какие дали забросила его судьба? А может, он вообще где-то близко. Но неуже-ли не все равно, где он? И если бы даже он находился здесь, рядом, для Анаит было бы то же самое, что на другом краю земли. Однажды он по какому-то случаю сказал ей: «Запомни мое слово, придет вре-мя, и тебя уничтожит твой изменчивый характер».

ущелье, под липами, послышались шаги, беспокойно заквака-ли лягушки. Анаит перешла через деревянный мостик, под которым на какое-то мгновение зажурчал ручей, и начала подниматься по дороге вверх. Она снова вспомнила Карена, горько усмехнувшись в темноте. В общем, в словах Карена была правда. Может, имей она твердый характер, в жизни все у нее сложилось бы не так. Интерес-но, а как устроилась его, Карена, жизнь? Он очень гордился своей силой воли и чрезмерной непоколебимостью характера. Кто знает, может, его жизнь хорошо устроена. Иначе хоть раз бы приехал. Ведь уже несколько лет не был в родном селе. По всей вероятности, Ка-рен пишет письма родителям.

Однажды давно Анаит захотела взять у родителей адрес Карена. В тот день она не работала, и кто-то из соседей — она сейчас не помнит, кто, — сказал, что отец Карена плохо себя чувствует, но-чью у него был сердечный приступ, из райцентра вызвали скорую помощь. Схватила валокордин с валидолом и побежала к ним домой. Думала, заодно возьмет адрес Карена. Однако мама Карена встре-тила ее довольно грубо. «Ты не только Карена, ты и нашу жизнь испортила, — сказала она тогда. — Потому что, не будь тебя, наш сын сейчас жил бы с нами, и его престарелые родители не были бы вынуждены перед кем-то склонять голову. Это из-за тебя с его сердцем так стало, ты сделала человека больным, все по твоей вине произошло, не смей показываться ему на глаза». Анаит стояла во дворе, пристыженная, растерянная, не зная, что сказать. Еле сдер-живая себя, чтоб не разрыдаться от оскорблений, она развернулась нерешительными шагами пошла домой. Дома никого не было. От волнения дрожали губы, но она не плакала, лишь почувствова-ла слабость в сердце. Подойдя к столу, она дрожащими пальцами включила старый патефон, оставшийся с военных лет, и патефон запел грустным голосом:

Завяжи на прощанье платок,

Завяжи, подари его мне…

накрепко, как на платке узелок, Связал нас счастливый денек…

Не имея сил сдерживать себя дальше, она упала вниз лицом на постель и долго плакала. Как же она виновата, что они одни, что им тяжело одним в четырех стенах? Какова ее вина в этом и неужели ей, Анаит, легче? У самой Анаит есть немало причин, чтобы винить их, родителей Карена, как раз в том, что они погубили его жизнь. Но зачем, почему разбередили раны? Неужели это им даст что-нибудь?

неужели все дело в том, что те старые раны всегда будут свежи, до конца дней так и будет сжиматься от боли сердце Анаит, и она не сможет об этом никому рассказать, потому что, чем глубже рана, тем тяжелее о ней говорить. Щемит сердце, словно стог молча и без-ропотно тлеет изнутри, и только стон клубится, как дым. Иногда Анаит казалось, что не выдержит, закричит от боли… Но не всегда делаешь то, что хочешь, иногда вынужден смеяться, вместо того, чтобы плакать. И не так легко кричать от боли, когда рядом с тобой твой сын и любящий тебя добрый муж. Муж знает, что Анаит его не любит. От этой мысли он часто впадает в необузданное бешенство, пьет до сумасшествия (хотя спиртные напитки не переносит) и без-жалостно бьет Анаит, приговоривая, что она погубила его жизнь.

утром, придя в себя, начинает слезно просить прощения. И Анаит прощает его не только потому, что понимает мужа (оттого, что она понимает мужа, ей легче не становится), больше всего она прощает мужа потому, что ей ничего не остается, как простить, ведь все равно их жизнь останется той же мукой. Муж тоже это понимает, поэтому после работы уходит к родителям и возвращается поздно вечером, когда Анаит уже спит (или притворяется спящей) .

Увлекшись мыслями, Анаит и не заметила, как дошла до дома. Даже не заметила, как луна неслышно поднялась из-за горы и сей-час, не торопясь, карабкается вверх по небу. Она просунула руку че-рез забор, открыла дверцу во двор, но не вошла — смотрела на горы, спящие в серебристых лучах лунного света, на дальние и ближние поля, на дороги, поднимающиеся в горы и теряющиеся в темных лесах. В ущелье Матурен-дзор два раза прокричала ночная птица, и вновь воцарилась тишина. Внизу полностью был виден Хндзахут со всеми его дворами. Жестяные крыши домов, как под солнцем по-сле дождя, ярко сверкали в свете луны.

Анаит посмотрела через темные осенние пашни на дорогу, спу-скающуюся в центр села, и этот самый обыкновенный, но почему-то немного грустный вечер снова напомнил ей те дни, когда они с Кареном учились в десятом классе. По этой дороге каждый день вместе шли в школу и возвращались обратно. Туда спешили, а об-ратно шли не спеша, иногда сворачивали у моста, спускались в уще-лье и шагали против течения безымянной речки (это было во время выпускных экзаменов), а над их головами на деревьях пели, словно приветствуя их, соловьи. Анаит вспомнила эти пролетевшие дни, вздохнула и вошла во двор.

Свет в доме не горел, муж опять пошел к родным или еще не вер-нулся с работы, а сын Араик второй день находился у матери Анаит. Прохладные отношения, бытующие в семье, вероятно, тяготили сына и он предпочитал оставаться у бабушки, там ему было хоро-шо. Анаит своим ключом открыла дверь, зажгла свет и несколько секунд не спеша оглядывала комнату, будто видела впервые. Она была похожа на постояльца, которому хозяева показывают жилище, и он, стоя на пороге, решает, согласиться на это или искать другое, лучшее жилье. Квартира обставлена не слишком дорого, но у стенки стоит диван, покрытый красивым ковром ручной работы, на стене висит маленький фабричный коврик с художественным рисунком, на котором два оленя пьют воду. Этот коврик муж купил года три назад, он тогда получил премию за примерную и своевременную подготовку колхозного агропарка к сбору урожая.

Анаит сняла пальто и накинула на спинку кресла. Потом подошла столу, привычным движением руки поправила клеенку на столе, взяла полный графин с водой и поставила в центр стола. Ее взгляд упал на групповую фотографию в темно-красной рамке, висевшую на стене. Это было в конце июня, сфотографировались всем классом. Анаит медленно подошла, будто раньше никогда не видела, и стала очень внимательно рассматривать фото. Вот она рядом с учительни-цей русского языка Марией Амбарцумовной. А вот в последнем ряду как-то особняком стоит Карен. У него спокойное лицо с выражен-ной силой воли, решительно направленное в объектив, чуть холод-ный взгляд. Каждый раз, глядя на это до жестокости строгое и се-рьезное лицо, Анаит с чувством стыда, не утихающим спустя много лет, вспоминает один случай, с которого, по сути, и началась вся эта история. Она так хотела бы выкинуть из памяти тот случай, но, увы, это невозможно, как невозможно забыть все то, что так или иначе связано с Кареном. Его юмор, обаятельная улыбка, добродушный смех, его манеры — все это запечатлено в памяти и в сердце Анаит.

Анаит вышла во двор сменить воду в графине. Свет из дома, выбравшись через дверной проем, прыжком поднялся на тутовые деревья, шелестящие от слабого ветра, прыгнул вниз, как кошка, и проскользнул обратно, когда Анаит закрыла дверь. Во дворе стоя-ла тишина. Ни звука… Не спали лишь деревья в саду. Они тихонько шептались, беседовали, будто не осмеливаясь приблизиться друг другу. Стояла привычная тишина, и в эту необычную ночь, в этой полной тишине вверх по ущельям, клубясь, медленно поднимался туман. Внизу из какого-то приусадебного участка валил дым — жгли навоз, дым был густой и черный. Вдали в серебряных лучах лун-ного света, в стороне от гор и холмов, виднелся Мрава-сар, уку-танный в белые облака. Или это был снег? Наверное, был снег.

Воспоминания вновь охватили Анаит. Да, с этого началась вся история, с этого нелепого случая, вспоминая о котором и сей-час, через годы, Анаит чувствует, как от стыда ее лицо заливается краской.

…Это было на большой перемене. Чтобы показать себя перед под-ругами, Анаит прыгнула на подоконник и, глядя на Карена, который что-то искал на карте, прищурив улыбающиеся глаза, сказала:

— Слушай, Карен, могу задать тебе один вопрос, как секретарю комсомольской организации?

В школе шли слухи, что Карен по уши влюблен в Анаит, и, зная шаловливый характер Анаит, девочки с интересом обернулись на них.

— Какой вопрос? — спросил Карен, не смея смотреть Анаит пря-мо в глаза.

Привычным движением головы Анаит откинула волосы назад

сказала:

— Вообще это не вопрос… В действительности я хочу произвести тобой обмен, если можно, конечно.

Ее красивое лицо было озарено весенним солнцем и смехом. Смеялись глаза цвета чистого неба, полные губы — нежные, как ле-пестки розы, белоснежные зубы.

— Что за обмен? — в недоумении спросил Карен.

— Ты отдаешь мне свою шапку из мускусной крысы, а я взамен целую тебя один раз… Или можно два раза. Согласен?

Карен слегка растерялся, потом подошел, из-под парты достал шапку-ушанку, которую дядя прислал из Казахстана, протянул Ана-ит и спокойно, подчеркнуто холодно сказал:

— Возьми.

— Значит, согласен, — победоносно и хитро улыбнулась Анаит, горделиво взглянув на девочек.

— Нет, не согласен. Ты очень дешево продаешь свои поцелуи, та-кие поцелуи мне не нужны…

Оставив шапку в руках Анаит, он повернулся и вышел из класса. Анаит стояла ошеломленно. Наверное, впервые в жизни, растеряв-шись, она не нашлась, что сказать. Она стояла, окаменев на глазах подруг, сгорая от стыда и непроизвольно перебирая пальцами мех на шапке. Потом вдруг бросила шапку на подоконник и тоже вы-бежала в коридор, который гудел от множества голосов учеников.

Когда прозвенел звонок и Анаит вошла в класс, подруги увиде-ли, как покраснели и припухли ее глаза от слез. С этого дня Анаит как будто подменили. Не было прежней Анаит. Правда, она и сей-час могла убедить весь класс сбежать с урока, запросто выучить наизусть десять страниц из учебника по тригонометрии (у нее была ошеломляющая память) или во время контрольной по алгебре полностью, от первой строчки до последней, списать у подруги, сидящей рядом, и, светящимися глазами уставившись на педагога, сдать ему тетрадь и с невинным видом объявить: «Ынкер* Агасян, вы можете уже сейчас поставить двойку, я с начала до конца списа-ла у Греты». И, тем не менее, это не те поступки, которые характе-ризовали Анаит. Она стала часто погружаться в свои мысли. Время от времени ловила себя на том, что ревновала Карена к подругам, когда видела, как они просто так подходили к нему, чтобы спро-сить о чем-то. После разговора между ней и Кареном тот поступок более не обсуждался, тайком следила за каждым его шагом, а во время случайных встреч была рассеянной, терялась и быстро отво-дила взгляд.

Как и сверстницы, Анаит часто получала письма от мальчиков.

этих письмах они порой нежно, порой сердечно, а порой и на-смешливо приглашали ее на свидания. Ясно, что это ласкало ее девичье самолюбие, она радовалась и гордилась этими письмами и, закрываясь в классе или уединяясь в одном из уголков школьного двора, читала подругам, не называя, конечно, имен авторов. Та-кие письма она и сейчас получала, однако они уже не радовали ее, больше вызывали сомнения, а потом стали нервировать. И, получая очередное любовное письмо, она просто возвращала его обратно, не читая, или просто рвала. В итоге Анаит попросила не брать ни одного письма, адресованного ей (эти письма передавались ей через подруг или через учеников младших классов) .

В конце апреля, в один из ясных и солнечных дней, Анаит с сум-кой в руках шла в школу. Уже прозвенел второй звонок, поэтому она спешила. Дошла до школы и вдруг услышала:

— Теплый привет, Анаит Габриелян!

Анаит обернулась и увидела Мушега Арушаняна из 10-го «б» класса.

— Здравствуй, — холодно откликнулась Анаит.

— Я сейчас шагал за вами и внимательно смотрел на вашу тень, — улыбаясь, сказал Мушег.

— И потом?

* Ынкер — уважительное дополнение к имени учителя (арм.).

— Потом ничего. Я смотрел на вашу тень и думал, что у красивых девушек тень тоже красива.

Анаит засмеялась:

— Что нельзя купить за золото, можно приобрести добрым сло-вом. Ты, вероятно, этим девизом руководствуешься, правда?

— Ну, скажем, — с воинственным взглядом бросил Мушег.

— Бесполезно, Мушег, этот девиз имеет свой недостаток, на меня не влияет.

— Поэтому не отвечаешь на мое письмо?

— Какое письмо?

— Сатик из нашего класса принесла.

— Я твое письмо не читала.

— Значит, посчитала не достойным.

— Считай, что так.

— Благодарю, — усмехаясь, сказал Мушег. — Знаешь, что сказал один умный человек по этому поводу? «Поднимаясь вверх по до-роге жизни, не поступай с людьми жестоко, ты можешь встретиться ними, спускаясь вниз». Правда, хорошо сказано?

Анаит всегда раздражала манера Мушега говорить высокопарно глубокомысленно, а самое главное — чужими словами.

— Хорошо сказано, только не поняла, какое отношение это имеет ко мне?

— Ничего, Анаит, потом поймешь, — многозначительно пообе-щал Мушег.

Анаит вдруг остановилась, повернулась в сторону Мушега и, ясно понимая, что потом будет раскаиваться, задыхаясь от волнения, не-ожиданно сказала:

— Ты же хорошо знаешь Карена? Карена из нашего класса. Мушег непроизвольно кивнул головой, с удивлением глядя на

слегка побледневшее лицо девушки.

— Скажем… знаю.

— Вот если бы он написал… От него, только от него я б хотела по-лучить письмо. Каким бы ни было это письмо, хоть обидное, хоть… только бы написано было его рукой…

Ошеломленный услышанной новостью, Мушег не смог сдви-нуться с места. Оставив его стоять, Анаит, развеяв густые волосы по плечам, побежала вверх по каменным ступенькам и вошла полутемный коридор. Часто вдыхая нежными ноздрями воздух постепенно привыкая к темноте, она промчалась по коридору, будто за ней гнались, вошла в класс, взглядом отыскала Карена решительно подошла к нему. Сидя за своей партой, Карен читал какую-то потрепанную книгу.

— Что за книгу читаешь, Карен? — спросила Анаит.

Карен оторвал взгляд от книги, с удивлением посмотрел на нее.

— Про разведчиков.

— Интересно?

— Пока не знаю, недавно начал.

Под его внимательным взглядом, волнуясь до слез и почему-то сгорая от стыда, Анаит попыталась открыть свой старый портфель. Но замок, как назло, не открывался, вероятно, испортился. Вдруг, вспыхнув от отчаяния, сама в ужасе от произносимых ею слов, Ана-ит сказала тихо:

— Знаешь, я бы хотела, чтоб вернулись те далекие и счастливые времена, когда девушка сама могла объясниться парню в любви

это не считалось унизительным… Но нет, я этого не хотела бы, по-тому что в те старые времена не было бы тебя…

сейчас, спустя много лет, холодной осенней ночью, Анаит ду-мает о тех далеких, уже безвозвратных днях. И ей стыдно, но в то же время приятно вспоминать ту детскую выходку, на которую ее, по всей вероятности, толкнул короткий разговор с Мушегом. Удиви-тельным было то, что Карен сразу понял ее. Он слегка побледнел, потом улыбнулся так, как способен был улыбаться лишь он, — толь-ко глазами. Анаит до сих пор не может забыть, как в эту минуту души ушло напряжение, рука невольно упала на парту, всем ее существом овладела необычная исцеляющая слабость, от которой слезы сами по себе проступили на глазах. Ей бы, пожалуй, заплакать, но в это время рука Карена осторожно опустилась на ее руку и ле-гонько прижала кончики ее пальцев. Анаит опустила лицо, горящее пламенем, но руки не убрала. В ее глазах уже не было слез, а сердце ее билось так, будто вот-вот выскочит из груди.

Анаит наполнила графин водой из-под крана и с мокрым, холод-ным графином в руках направилась к дому. Заходя в дом, она ус-лышала какой-то грохот, остановилась. Ей показалось, что это был звук автомобиля. Но она ошиблась: это высоко, намного выше гор холмов, в звездном небе пролетал самолет, излучая красный свет. Анаит вошла в дом, поставила графин на стол, на прежнее место.

На глаза ей снова попалась групповая фотография. На фото они

Кареном далеко друг от друга, хотя в тот момент они были нераз-лучны. Анаит считала себя самой счастливой девушкой на свете. Каждая клеточка ее существа была охвачена этим чувством. По ве-черам ложилась спать с этим отрадным чувством, которое продол-жало удивлять, она думала о наступающем дне, который начнется того же пьянящего волнения. Душа и сердце Анаит были перепол-нены до краев потрясающим счастьем, как золотая чаша, до краев наполненная потрясающим молодым вином. Она даже старалась шагать осторожной и плавной походкой, будто боясь расплескать это пьянящее вино.

По утрам Анаит просыпалась рано, до восхода солнца, просы-палась от беспокойного щебетания воробышков, о чем-то горячо спорящих. Некоторое время, безмятежно улыбаясь, смотрела на них, потом закрывала глаза и думала о Карене, по порядку восстанавли-вая в памяти каждый миг, проведенный с ним за три вечера. Потом поднималась с постели, выходила на балкон и так стояла в прозрач-ной розовой ночной рубашке, распустив до тонкой талии перелива-ющиеся, словно позолоченные, густые волосы. Долго стояла, при-щурив глаза, всматривалась в этот большой, теплый и добрый мир, который щедро посылал ей синий свет его чистейшего рассвета. А потом, внизу, в ущелье Матура, начинали прерывисто переливать-ся соловьи. Анаит быстро завтракала, приводила в порядок волосы и, взяв медный кувшин, выбегала, не забыв предупредить мать:

— Мама, я иду за водой.

— Возвращайся скорей, тебе к экзаменам готовиться, — в свою очередь, отзывалась мать.

В ущелье, под мостом, был маленький родник, который день ночь пел в замшелых камнях, так, с песней, и протекал несколько десятков метров пути и вновь пропадал — неизвестный и безымян-ный. Они всегда встречались здесь, у этого родника. В деревне был другой родник, многоводный. У него круглый год было многолюдно: женщины кувшинами и ведрами набирали воду, мыли расписные коврики, мужчины поили и купали лошадей, сюда подъезжали по-возки, гремя пустыми бочками, чтобы набрать воду для строящегося в центре села клуба. А тут никого не было, кроме тихо поющего замшелых камнях безымянного родника, чьи холодные воды, едва пробежав несколько метров, исчезают под ореховыми деревьями, среди желтых цветочков лютика. Единственным удовольствием, ка-залось, было то, что красивая девушка, гибкая, как тростинка, игри-вая, и высокий парень с пристальным, серьезным взглядом из-под черных бровей почти каждый день приходят к нему, вверяя свою любовь, в его присутствии долго беседуют, постоянно краснея и не смея смотреть друг на друга, говорят тихо, и он понимает, конечно, что о любви нельзя говорить громко. И, может, поэтому неизвест-ный и безымянный родник, забытый богом и людьми, свой корот-кий путь проходит, радостно напевая, как златокрылая бабочка, которая порхает целый день, не зная, что в этом большом и светлом мире ее жизнь продлится всего один день.

Анаит ставила кувшин под воду, и пока он наполнялся, они Кареном, держась за руки, спускались в ущелье, шли вглубь леса, иногда собирали цветы, а порой садились у речки, прислушиваясь к ее пению. Речка шла с гор, она несла с собой горную прохладу, до-носившую до них аромат цветов, приютившихся на груди гор. Анаит не знала, не могла понять, от чего пьянела: от аромата цветов или от того, что Карен сидел так близко от нее.

Этот день Анаит не забудет никогда. Не сможет забыть. После первого выпускного экзамена по дороге из школы домой, заранее не договариваясь, Анаит внезапно повернула возле моста в сторону ущелья и, не оглядываясь назад, побежала вниз по ущелью к знако-мому роднику, ведя за собою Карена. Добежав до родника, она при-слонилась спиной к стволу одного из седоватых буков, задыхаясь от бега, и стала смотреть на Карена. Карен на Анаит не смотрел. Одно мгновение он смотрел на буковое дерево, устремленное в глубину неба, под которым стояла Анаит, и, достав из кармана нож, стал что-то вырезать на стволе седого бука. Анаит, улыбаясь, с интересом повернулась к нему. Карен, с проступившими на лбу каплями пота, усердием вырезал первые буквы их имен: «К + А = любовь» и, до-вольный тем, что сделал, победным взглядом посмотрел на Анаит. Анаит продолжала улыбаться, белоснежными зубами прикусив губу. Карен посмотрел на нее, бросил в сторону нож, поспешно подо-шел к Анаит и неистовым движением, обняв ее теплую и покорную талию, задыхаясь от волнения, ртом быстро нашел ее горячие губы. Все еще прижавшись к стволу дерева и не в силах сопротивляться бурной страсти Карена, Анаит, медленно сползая вниз, застонала… «Неужто можно было жить без тебя!» — шептал Карен, неутомимо вдыхая девичий аромат и страстно целуя ее пламенные губы, томно-грустные глаза, лицо, волосы…

Так продолжалось до конца июня. Уже сдали последний экза-мен и готовились к выпускному вечеру. Девушки шили нарядные платья, парни весь день проводили в школе, готовя ее к новому учебному году: белили стены в классных комнатах, красили парты, мыли окна. Издавна сложился в школе такой обычай: выпускники школы обязаны своими силами отремонтировать здание школы и, как эстафету, передать ее обновленной следующему поколению. Каждый вечер, справившись с домашними делами, Анаит шла школу, чтобы узнать, как идет работа у мальчиков. Другие девоч-ки тоже приходили. Если нужно было — помогали, нет — просто разговаривали, привнося разнообразие в трудовые будни ребят. Потом расходились, и их веселые голоса долго раздавались на по-лутемных улицах села.

один из таких дней Анаит пришла в школу позже. Карена она увидела издалека: он снял дверь учительской и рубанком подстру-гивал ее.

— Здравствуй, — подойдя, сказала она, глядя на него с удив-лением.

— Створка неплотно сидит в одной из рам, вынужден под-стругать.

— Ты столярничать тоже можешь?

— Понемногу учусь, — усмехнулся Карен. — Может, при-годится…

Анаит показалось, что было в этой усмешке нечто нерадостное. Она внимательно изучала Карена, стараясь поймать его взгляд, но это ей не удалось. Карен старался на нее не смотреть, притворяясь, что безмерно увлечен работой. Анаит, чисто женским чутьем, по-чувствовала: что-то произошло, и это связано с ней. Но что? Она лихорадочно вспоминала каждый свой шаг, каждое сказанное слово, но в них не нашла ничего такого, что бы обидело или опечалило Ка-рена. С этой минуты какая-то смутная тревога закралась в ее сердце. Просто нужно вооружиться терпением и ждать. И Анаит весь вечер ждала с трепетом в душе, крутясь в коридорах и неестественно улы-баясь в ответ на веселые шутки девочек и мальчиков.

Передав ключ завхозу Ашоту, мальчики и девочки вышли из школы. Анаит почему-то казалось, что сегодня они с Кареном будут вместе не долго, быстро расстанутся. Почему вдруг так показалось, Анаит не поняла. Отделившись от группы, они пошли, не промол-вив ни слова, по белеющей дороге домой. Карен, как бы между про-чим, сказал, что после выпускного вечера он сразу уедет в Казахстан,

Кустанайскую область, к дяде. Анаит так внезапно остановилась, будто в темноте наткнулась на стену.

— Как? В Казахстан? Ты меня оставляешь одну?

— Так нужно, Анаит.

— А я? Что я буду делать без тебя?

— Поскучаешь несколько месяцев.

— Тебе легко сказать «поскучаешь»… Я без тебя здесь умру.

— Я должен ехать… Обязательно должен ехать. Иначе…

— Иначе что? — сразу выдала Анаит. — Ты от меня ничего не скрывай. Ты больше меня не любишь, да?..

— Нет, люблю, Анаит, потому и уезжаю, что люблю… — Он не-много помолчал, потом добавил задумчиво: — Все было бы так лег-ко, если б я тебя не любил… Если бы так было, я бы никуда и не уехал…

Горько и отчужденно прозвучали слова Карена. Анаит напряг-лась, рассматривая его лицо, стараясь догадаться, откуда идет эта горькая печаль, однако в темноте ничего не смогла увидеть, только безгранично дорогие ей черты лица.

— Бог ты мой, это что ты говоришь, Карен? — каким-то изменив-шимся голосом пробормотала Анаит. — Я ничего не могу понять. Что случилось?

— Не беспокойся, все будет хорошо, — сказал Карен, нежно при-жимая ее руку чуть выше локтя. — Самое большее — полгода, и мы будем свободны, как…

— Ты удивляешь меня, Карен, — прервала Анаит, — неужели мы сейчас не свободны? Неужели кто-то нам мешает?

— Нет, конечно, но я хотел бы, чтоб мы были совершенно сво-бодны… — произнес Карен чуть дрожащим голосом и, будто желая скорей освободиться от нее, сразу поторопил: — Ну, хорошо, иди, поздно уже. Спокойной ночи.

Не оглядываясь, Карен зашагал по полутемной улице. «Бог мой, что это происходит со мной? — задыхаясь от слез, шептала Анаит, глядя на почерневшее от начала до конца небо. — Он все от меня скрывает. Может, другую любит? — разочарованно подумала она. — Может, другую любит и не хочет говорить». Мысли не давали ей покоя. В душе ее рождались противоречивые вопросы, однако все эти вопросы так и оставались без ответа. Но было ясно одно: над их любовью собирались черные тучи.

Карен, конечно, некоторые вещи скрыл от Анаит, и скрыл не только из-за того, что не хотел причинить ей боль, а пото-му, что сам он, Карен, не может пока достаточно осознать суть произошедшего.

За несколько минут до того, как идти в школу, у ворот его оста-новил отец.

— Иди сюда, — сказал он, — мне нужно с тобой поговорить.

При достаточно невыдержанном характере отца чересчур спо-койный его тон насторожил Карена.

— Ты куда это направился? — спросил отец, доставая из кармана мятую пачку «Беломорканала». — Опять идешь в школу?

— Да, готовимся к выпускному вечеру.

— Чересчур долго вы готовитесь к этому вечеру, — сказал отец, зажигая папиросу и прищуриваясь, выпуская дым вверх.

— Школа тоже не маленькая, — улыбнулся Карен, догадываясь, что про школу отец спросил просто так, между прочим, а глав-ное еще впереди. И Карен внутренне напрягся, готовый к любому сюрпризу.

— Это правда, — согласился отец. — Что правда, то правда. — Он, не спеша, затянулся папиросным дымом, потом легким кивком го-ловы показал на прошлогодний пень. — Садись, дело у меня к тебе.

Карен сел напротив отца, лицо у того вдруг сразу окаменело.

— Что за дело?

— Значит, такое дело, сынок, мне не очень нравится, что тебя каждый день видят с этой… как ее зовут… с дочерью Сурена.

— Ее зовут Анаит, — напомнил Карен. — А что она тебе сделала?

Отец потемнел, недовольно бросил папиросу и, раздавив ее ка-блуком, заорал:

— А что должна делать? Ну, что она должна мне сделать?

На первый взгляд кажущийся бессмысленным, этот вопрос все же содержал в себе тонкий намек, но Карен сделал вид, что он этого не заметил, безразлично дернул плечами, теперь уже демонстратив-но поглядывая на часы.

— А может, не нужно об этом, папа, в другой раз.

— Боюсь, потом будет поздно.

— Если так… то и сейчас уже поздно.

Это было сказано с такой дерзкой сдержанностью и холодной уверенностью, что отец на минуту растерялся, но моментально со-брался и, яростным взглядом глядя на сына, прошипел:

— Ты что это, глупости болтаешь, сукин ты сын! Опозорить нас хочешь перед селом…

— Не бойся, отец, ничего не было, — перебил его Карен с усмеш-кой, — просто хотел сказать, что я люблю Анаит, и ни на кого ее не променяю. И если когда-либо женюсь, то только на ней.

Карен услышал шаги и сразу узнал: это были шаги матери. Мать остановилась, но пока молчала. Однако Карен хорошо знал ее характер, она в начале разговора оставляла первенство за мужем, но вскоре это забывалось, и она уверенно и достаточно удачно исполняла главную роль в семье. Так было и на этот раз. Увидев, что последние слова сына опять ввели мужа в ступор, она поняла, что наступил решающий момент и нужно немедленно вмешаться, поставив все на свои места. Обойдя пень, на котором сидел Карен, мать встала возле мужа.

— Это что, ты уже женишься?.. И на ком женишься, на дочери Сурена-водителя? На что ты позарился — на их богатство или на ее диплом?

— Я не имею никаких намерений жениться, мама, — повел пле-чами Карен. — Если дело дойдет до этого, понятно, что я с вами

первыми посоветуюсь. Неужели сомневалась? А что касается их богатства, мы тоже не миллионеры. — Он медленно встал с места и, наконец, произнес то основное, вокруг чего, по сути, шел этот разговор. — Может, как раз по этой причине вы нашли для меня не-весту богатую и с дипломом? И даже договорились с родителями, без меня решили мою судьбу. Неплохо было бы и мое мнение спросить…

Родители тайком взглянули друг на друга. Они знали, что их сын нужный момент за словом в карман не полезет. Однако такой от-кровенной прямолинейности от него никак не ожидали.

— И очень хорошо сделали, что договорились, — взвизгнула мать. — А почему мы это сделали? Чтобы такой дурак, как ты, имел достаток в жизни. Чтобы не был вынужден прогибаться перед дру-гими. Наступит, наступит тот день, когда ты обеими руками будешь бить себя по голове за эту твою любовь, но будет поздно…

— Подожди, — одернул ее муж, — не то говоришь, зачем это нужно? Пусть любит, по любви женится. Только скажи мне, чем Астхик хуже этой твоей дочери Сурена? Она что, слепая, косая? Смотришь — как ангелочек, честно говорю, в этих наших верхних селениях я не встречал такую девушку. И живет в городе, не то, что эти твои девушки, летом и осенью — на полях, зимой и весной — за-пачканные в снегу и грязи.

— Такие мне больше нравятся, — настойчиво сказал Карен.

На него слова отца не подействовали, потому что даже глупый человек понял бы, что это неудачная попытка прикрыть чересчур откровенные слова жены. Она хотела породниться со своим дальним родственником, который обещал вместе с приданым своей дочери подарить будущему зятю автомашину, а после свадьбы построить городе собственный особняк для новобрачных. Карен знал, что этот родственник жил в областном центре, работал каким-то на-чальником на маслозаводе, и не было сомнения, что он обязательно выполнит свое обещание. Астхик была его единственной дочерью, училась на первом курсе института иностранных языков и, между прочим, неравнодушна была к Карену. Он это тоже знал и отно-сился к ней, как к дальней родственнице, не более.

— Запачканные в снегу и в грязи мне больше нравятся, — повто-рил Карен, — а особняк и машина мне не нужны. Дом у нас есть, что касается машины — и без нее можно прожить.

— Дочь Сурена в мой дом не войдет, — снова взвизгнула мать, — мы с твоим отцом не для того годами наживали имущество, чтобы она пришла и хозяйничала здесь. Ее ноги здесь не будет.

— Почему? — побледнел Карен. — Потому что не из богатой се-мьи, диплома нет и неясно, будет ли когда-нибудь? Да?

— Да, — сжимая губы, кивнула мать.

— А что толку от того, что у тебя есть диплом? Хоть один день

жизни ты работала?

— Не работала, потому что в этом нет нужды. Муж мой работает.

— Муж твой обыкновенный лесник с зарплатой в восемьдесят два рубля…

— Обыкновенный лесник, но во всем районе его знают и ува-жают.

— Государственный лес продает и всех кормит, потому и ува-жают.

Далее разговор перешел в абсурд, родители стали орать на Каре-на, требуя от него покорности и угрожая наказаниями всех видов. Карен упрямо мотал головой, не поддаваясь их увещеваниям. За-кончилось тем, что парень, потеряв терпение, тоже стал орать на ро-дителей, после чего мать прокляла его, проливая горькие слезы.

— Пошел вон отсюда, сукин сын, — в ярости отец подался впе-ред. — Уйди вон, бесстыжий мальчишка, и не смей после этого показываться мне на глаза, — закричал отец, дрожащими руками доставая мятую пачку папирос.

— Совсем голову потерял, — вслед за сыном, причитая со стоном вытирая слезы, сказала мать. — Ничего, ты еще посмотришь, — добавила она, но было неясно, к кому относились эти слова — к Ка-рену или к Анаит.

Карен не услышал сказанное матерью, громко хлопнув дверцей ворот. Подавленный в душе, он минуту постоял молча, не зная, что делать, и неожиданно для себя вдруг решил после выпускного вече-ра поехать в Казахстан, к дяде. От дома до школы он все время думал об этом. Молоток и топор держать может — дядя научил, но этого, конечно, мало, чтобы получить нормальную работу, по этой при-чине он и решил поехать к дяде. Тот поможет ему, а заодно он зара-ботает деньги на учебу, а если в Казахстане будет хорошо, останется там и возьмет к себе Анаит… Карен знал, что с Анаит он поступил бессовестно, глупости наболтал и не объяснил суть дела. Нетрудно представить, в каком она сейчас тяжелом моральном состоянии.

Сам Карен тоже не в лучшем положении, хотя одна умная мысль обнадеживает: не все еще потеряно, ему казалось, что родителей еще можно переубедить, несмотря на то, что хорошо знал характер матери: если она что-то вбила себе в голову, то, что бы ни случилось, должна обязательно исполнить задуманное. Отец — это, конечно, другое дело, ему можно было что-то объяснить, потому что хоть хорохорится, возомнив себя грозным мужем и влиятельным отцом семейства, в действительности находится под властью жены.

Может, дяде написать? Но что это может дать? Дядя отсюда очень далеко, правда, он очень любит Карена, но на таком расстоянии вряд ли сможет чем-то помочь. Значит, что делать? Неужели един-ственный выход — ехать к нему? С такими горестными мыслями Карен обратно вошел во двор и, поднимаясь по каменной лестнице, неожиданно подумал о том, что дом этот для него стал чужим, он не хочет ступать в него ногой. И ужаснулся от этой внезапной мысли…

…Это фото было сделано в день выпускного вечера. Из райцентра приехал фотограф, грузный, бесконечно культурный и добрый чело-век. Звали его Самсон. К стене школы прикрепил какое-то полотно, на фоне этого полотна два выпускных класса сфотографировались вместе. Счастливым был этот день, обильное солнце, ветерок играл верхушках деревьев, переворачивая листья.

потом начался вечер. Вручая аттестаты зрелости, директор школы Арамаис Осипович каждому выпускнику находил сердечное слово в пожелании счастливого пути, из чего стало ясным, что знает каждого из них если не очень хорошо, то и не хуже, чем их родите-ли. Это приятно удивило всех, потому что директор обычно редко заходил в классы, кроме девятого, где он преподавал историю. Он настолько редко разговаривал с учениками, что все были уверены том, что в лицо он почти никого из учеников не знает и не имеет представления о том, кто как учится, собирается ли в дальнейшем пойти в институт, техникум или решил остаться в колхозе. И вдруг выясняется, что директор все эти годы внимательно наблюдал за каждым из них и исключительно все знает про всех. При кажущейся внешней инфантильности, этот человек имел цепкий взгляд. Тем не менее, в отношении одного выпускника он все-таки ошибся. Этим выпускником был Карен. Протягивая ему аттестат зрелости, дирек-тор свойственным ему негромким голосом сказал:

— Поздравляю тебя, Карен. Все эти десять лет ты шел в рядах от-личников. Честно говоря, мне казалось, что обязательно получишь медаль. И, тем не менее, я рад твоим достижениям. Я знаю, что давно мечтаешь поступить в Академию имени Тимирязева. Я же-лаю тебе успеха. Уверен, что имя нашей школы ты там не уронишь. Обещаешь?

Карен колебался несколько секунд, не зная, как ответить на пря-мо поставленный вопрос. Можно, конечно, сказать «обещаю», ведь никто ни к чему его не обязывает. Подумав одно мгновение, Карен сказал:

— Нет, не обещаю.

— Как это, «не обещаю»? — Лицо директора напряглось. — Не хочешь поступать в вуз?

— В данный момент, наверное, не получится.

просторном спортзале, где происходило вручение аттестатов зрелости, воцарилось напряженное молчание. Несколько десятков пар глаз смотрели то на директора, то на Карена. О том, что Карен не едет учиться, никто не знал, даже Анаит. А до этого все были уве-рены в том, что если кто-то и поедет учиться, то Карен обязательно будет первым из них, потому что иметь все шансы на успех и не по-ступать в институт…

— А что ты намерен делать? — спросил директор и, заметив, что Карен продолжает сомневаться, добавил: — Хорошо, сам знаешь.

Выпускной вечер в общей сложности прошел хорошо. Много пели, танцевали под патефон, учителя, строго наблюдая, сидели за длинным столом и пили слабое домашнее мускатное вино, потом все сразу вдруг напали на горячий шипящий шашлык с мангала. Мангалы стояли на школьном дворе, где командовали Мушег из 10-го «б» класса и завхоз Ашот, который, согласно общему мнению, хорошо готовил шашлык. Председатель колхоза Мрав, чей сын также был выпускником, выписал двух ягнят, и сейчас аромат от свежей ягнятины распространялся вокруг. Завершив застолье, ото-двинули в сторону столы и стулья, и снова начались песни и танцы. Мушег несколько раз шел танцевать, казалось, только для того, чтобы пригласить Анаит. Однако с самого начала вечера настроение Карена сразу передалось ей, и, как бы она ни старалась, не могла за-ставить себя танцевать, хотя все выпускники и учителя настаивали на этом. Мушег отлично танцевал, а из девушек только Анаит не уступала ему в танце. Сначала Мушег не обиделся, получив отказ, во второй раз обиделся, но скрыл обиду, в третий раз не смог скрыть обиду. Не прерывая танец, он подошел к Анаит и что-то ей шепнул, вероятно, что-то обидное, потому что Анаит сразу покраснела, глаза наполнились слезами, и она быстро выбежала в коридор. Карен вышел за ней:

— Что он тебе сказал?

— Глупости, — Анаит заставила себя улыбнуться. — Глупый он, не стоит обращать внимания.

— Но он чем-то тебя обидел, — упрямо настаивал Карен.

— Говорит, любовь — любовью, а замуж выйдешь за меня. На-верное, домашнее вино на него плохо действует, — она снова по-пыталась улыбнуться и испуганно посмотрела на Карена, у которого лицо мгновенно стало свирепым. Это насторожило Анаит. Она схва-тила Карена за руку:

— Не стоит из-за пустяка драться. Только этого сейчас мне не хватало!

Потом Анаит быстро пришла в себя и добавила:

— Прости, я хотела тебе сказать… Ведь это сейчас нам не нужно… Неужели сейчас этому время?

Не получив ответа, она поменяла тему:

— Ты пойдешь встречать рассвет?

Наконец, Карен будто очнулся, лицо его стало добрее, и, улыба-ясь, он сказал:

— Пойду, наверное, но…

— Что «но»? — спросила Анаит.

— Все это — встреча рассвета, розовое будущее, придуманное для детей, мне кажется бессмысленной забавой. А тебе?

— Не знаю, я об этом не думала. Просто красивая школьная тра-диция. А мы не дряхлые старики. Не правда ли?

— Конечно, правда, но…

— Не нужны эти «но», просто думай о хороших вещах и больше доверяй мне. Это моя единственная просьба к тебе, не считая, что меня есть еще одна просьба, скорей, это не просьба, а заветное желание моего сердца. Я бы хотела, чтобы ты всегда был рядом со мной, чтобы был моим.

— Я твой навсегда, но…

— И снова «но»?

— Нет, мое слово о доверии. Почему тебе кажется, что я тебе не доверяю?

— Во всяком случае, ты до сих пор не посчитал нужным расска-зать мне о том, что тебя мучает. Я понимаю, что эта горечь каким-то образом связана со мной. Я делаю тысячу и одно предположение, одно ужаснее другого, а ты, как черепаха в своем панцире, замкнул-ся сам в себе и молчишь… Даже не хочешь говорить, почему ты так внезапно решил ехать в Казахстан… О господи… снова пришел, — Анаит посмотрела на Мушега, стоящего в дверях зала.

— Шепчетесь, да? — добродушно смеясь, произнес Мушег. Видно было, что он действительно немного пьян. — Можно присоединить-ся к вам?

— Можно, — глядя на него исподлобья, недовольно произнес Карен.

Мушег, легонько покачиваясь, подошел, прислонился к широко-му подоконнику, скрестил руки на груди, воинственно вызывающая поза не соответствовала его бесконечно веселому настроению:

— А ты не смотри на меня так, Карен. Я пришел с миром, а вы… Значит, вы встречаете меня в штыки? Не помню, кто сказал. Ска-жем, это и не важно. Я обидел Анаит и пришел признаться ей своей вине. И попробуйте после этого сказать, что я невоспитан-ный идиот.

— Ты воспитанный идиот, — с горькой полуулыбкой вздохнул Карен.

— Смотря кто это говорит. Если спросить у моей матери, лучше меня парня нет во всем мире. Но вот некоторые гении, в масштабах школы, конечно, все-таки не от большого ума отказываются идти учиться.

— А это что, очень огорчает тебя? — рассерженно сказала Ана-ит. — Тебе какое дело?

лица Мушега мгновенно исчезла напускная смешливость.

— Ты бы имела право задать такой вопрос, если бы я имел в виду нас троих, вместе взятых, — сказал он серьезно и замолчал на ми-нуту, давая возможность Анаит «переварить» намек, — но я говорю только о Карене. Откровенно скажу, ты с неба звезды не доставала. Я тоже не бесталанный, но, в то же время, я очень далек от звезд. А вот он, — Мушег пальцем указал на Карена и снова перешел на иронический тон, за которым, между прочим, становилась замет-ной искренность того, о чем он говорил. — А вот он… Он — звез-да первой величины… Как мне выразиться, чтоб было понятно и ясно?.. В нем есть искра божья, а именно искра таланта… Одним словом, есть огонь, человек гениален конкретно, в общем. И каж-дого честного и порядочного человека должна беспокоить судьба гения, даже если он гений школьного масштаба. И в конце желаю добавить, что ты, Карен, по отношению к себе — дурак первой величины.

— Послушай, отстань, ты уже надоел, — сказал Карен с отвраще-нием, думая, что в сказанном Мушегом есть доля правды. — Ты что мелешь? Иди, проспись, ты, видимо, много выпил…

Мушег засмеялся:

— Люблю, когда говорят правду в лицо. Ну, ладно, я пошел. Вы очень грустные персоны, с вами можно сдохнуть от скуки.

Он хотел пойти в сторону учительской, но остановился на полпу-ти и, обернувшись, сказал с несдержанной дерзостью:

— Тем не менее, Анаит, ты выйдешь замуж за меня. И знаешь, почему, Карен? Запомни, женщины влюбляются в мужчин со слож-ным характером, но как мужа предпочитают… таких, как я…

Не оглядываясь, он зашагал по коридору и вошел в спортзал, плотно закрывая за собой дверь.

Оставшись одни, Карен с Анаит натянуто улыбнулись. Затем Анаит, тайком оглянувшись по сторонам, вдруг глубоко вздохнув, крепко обняла Карена.

— Что это с тобой? — спросил Карен.

— Не знаю, какое-то плохое предчувствие… Какой-то страх под-крался к сердцу и мучает меня…

— Хочешь, уйдем отсюда?

— Уйдем. Куда?

— Пойдем встречать рассвет.

Анаит безнадежно посмотрела на него и закрыла лицо руками. Она плакала…

фотографии, через годы, сейчас на нее смотрел Карен груст-ным и тоскливым взглядом. Анаит с тоской вспомнила их рас-ставание. Это произошло спустя два дня после выпускного вечера. Карен уехал, не попрощавшись с родными. Как потом она слышала, накануне он сильно поссорился с родителями. Анаит проводила его и, грустная и одинокая, вернулась домой. Мир для Анаит сразу опу-стел. Ее не увлекали ни голос кукушки, доносившийся со стороны Сарнатуна, ни звонкие призывы зяблика и синицы в ущелье Матура, ни переливы жаворонков среди маков, пламенеющих на полях, — ничего, ничего ее не увлекало, она шла устало и задумчиво, ничего не замечая. Ноги ее повели по знакомой тропинке, прошла мимо знакомого моста, углубилась в лес, дойдя до их родника, заплутав-шего среди замшелых камней, села и дала волю слезам. Потом она снова подумала о Карене. Странно, что Карен уехал, так и не сказав, что же его заставило пойти на этот шаг. Анаит понимала, что у Ка-рена, вероятно, есть веские причины, чтобы ничего не говорить ей, но кое о чем она, конечно, догадывалась.

тот день, после вечера, провожая ее домой, Карен как бы слу-чайно обмолвился: «Ни по какому вопросу к нашим не обращайся». Анаит застыла на месте, ожидая, что он еще скажет. Но Карен боль-ше ничего не сказал. Она несколько раз пробовала выяснить, что случилось и что скрыто за этими словами, но Карен упрямо молчал. Анаит также замолчала, понимая, что Карен не хочет говорить ниче-го, осуждающего его родителей. Но связан ли как-то с нею его спор родителями или нет, Анаит не знала, и это ее угнетало…

Да, Карен уехал, и мир для Анаит, действительно, сразу опустел, потерял свою прелесть. Единственным ее утешением были письма Карена, которые приходили раз в неделю и даже два раза. Такие дни стали праздничными для Анаит. Она брала книги (готовилась вступительным экзаменам) и шла в ущелье Матура. Садилась на одну из замшелых скал, под сладостное журчание родника медленно, вкушая каждое слово, читала и перечитывала письма ее Карена.

Анаит нравились эти письма не только потому, что писал их Карен, а потому, что они сами по себе были интересными, напол-ненными любовью и нежностью, в отличие от писем Анаит, напи-санных мелким почерком. Буквы, как жемчужины, были бережно выстроены в ряд на нескольких листах, вырванных из школьной тетради. Карен писал о своих делах, писал о стройке, на которой работал вместе со своим дядей, о товарищах по работе, о том, как тяжело ему без Анаит, что он безумно хочет видеть ее улыбку, слы-шать ее смех, чувствовать тепло ее рук…

Сидя в одиночестве у родника в ущелье, Анаит перечитывала оче-редное письмо Карена, то смеясь, то плача, потом вставала, умыва-лась холодной родниковой водой и бежала домой, радостная и лег-кая, как бабочка. А поздно вечером, когда все ложились спать, она включала свет и, склонившись над столом, писала ответ на письмо Карена, наполненная теплотой и ожиданием. Писала и сама удив-лялась, откуда льется этот поток слов, вытесняющих друг друга.

Однажды солнечным нежным утром Анаит вышла на балкон, от-крыла окно и посмотрела на двор. В дальнем углу мать доила корову, парное молоко шумно пенилось и заполняло луженое ведро для дойки. Трехмесячный теленок с короткой веревкой на шее с жад-ностью тыкал мордочкой в разные стороны, мешая дойке. Мать Анаит рукой отталкивала его, но теленок снова и снова совался под корову.

— Анаит, убери в сторону этого дурачка, — позвала мать, — не видишь, мешает!

Анаит засмеялась, бегом спустилась из дома и, схватившись за веревочку, отвела теленка подальше. Полой халата она утерла мор-дочку теленка и поцеловала в лоб, отчего тот будто воодушевился, желая снова вырваться из рук Анаит, но она привязала его к тутово-му дереву и пальцем пригрозила:

— Вот теперь иди, похулигань, дурачок.

Теленок взглянул на нее, надув губы, повернул голову. Анаит улыбнулась и хотела пойти в дом, но мать снова окликнула ее.

Когда они сели завтракать, Анаит заметила, что у матери оза-боченный вид. Впрочем, она еще вчера заметила это, когда мать вернулась с работы (она была звеньевой третьей полевой бригады), но девушка не придала этому значения, а сейчас ее обеспокоило выражение лица матери. Анаит заметила, как пару раз мать хотела что-то сказать, но, видимо, не осмелилась. Тем не менее, наконец, она спросила, не глядя в сторону дочери:

— Вчера ты опять получила письмо от Карена?

— Да.

— Что пишет? Хорошо у него идут дела?

— Конечно, — ответила Анаит, не мигая глядя на мать и стараясь поймать ее взгляд. Мать, глубоко вздохнув, наконец, взглянула на дочь:

— Дочка, лучше бы ты прекратила эту переписку.

Анаит чуть не выронила из рук чашку с чаем:

— Почему, мама? Тебе не нравится Карен?

— Он, может, мне и по нраву… родители мне не нравятся…

Анаит отпила еще глоток, чувствуя, что чашка дрожит в руке, по-том отодвинула чашку:

— А что случилось, мама, что они тебе плохого сделали? Мать непроизвольно собрала со скатерти крошки хлеба:

— Что сказать тебе, дочка, вчера вечером возле колхозного управ-ления я встретила эту Лусик.

— Мать Карена?

— Да. С почты вышла, вижу — как-то косо смотрит. Подума-ла, может, на почте или где-то еще опять поспорила — она любит спорить. Остановила она меня, вроде дело есть ко мне. Ты, говорит, уйми свою дочь, пусть нашего парня с пути не сбивает, мол, у него уже год как есть невеста, учится в институте. Я застыла. Что за не-веста, говорю? Выясняется, что она дочь ее дальнего родственника… Имя тоже назвала, я забыла… Да, Астхик ее зовут.

— А потом? — спросила Анаит неожиданно хриплым голосом, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Что потом еще сказала?

— Ну, что должна сказать, дочка? — безнадежно махнула ру-кой мать. — Дочке скажи, говорит, что ее нога не коснется моего порога. Она еще в доме отца нас всех сделала врагами, говорит, вроде Карен из-за тебя уехал на заработки, и бог знает, что еще говорила… Несколько человек собрала вокруг себя, от стыда я чуть сквозь землю не провалилась… Лучше бы ты оставила его, дочка, с самого начала у вас все идет, как назло, плохо, а что будет дальше-то? Оставь, пока не поздно. Других парней нет? Смотри, сколько их в селе!

До позднего вечера Анаит, бледная, разочарованная и печальная, не выходила из дома. А вечером небо вдруг помрачнело, покрылось черными тучами. Она раскрыла окна. Начался дождь, холодный ветер нес запах свежей крапивы, зеленой травы, раскрывшихся цветов, мокрой земли. Дождь все усиливался, шумя в водосточных трубах, стуча по жестяным крышам и широким листьям тыквы на огороде. Волнуясь, небо постепенно прояснялось, то открываясь вдруг яркой белизной, то погружаясь в непроглядную тьму.

Анаит сидела на тахте, стоявшей на веранде, укутавшись в мамин шерстяной платок, ее била дрожь. Когда она поднималась снизу дом, мать беспокойно посмотрела на нее.

— Холодно, мама, или мне так кажется? — спросила Анаит, глядя на раскрытые окна.

— Нет, не холодно, просто у тебя на сердце печаль… от этого.

— Это неправда, мама, неправда, что у него есть невеста.

— А Карен сам тебе не сказал об этом?

— Это неправда, поэтому и не сказал. Ложь.

— Не ложь, дочка, я это еще в прошлом году слышала. Но значе-ния не придала. В то время между вами ведь ничего не было. Потом вы начали встречаться, и я подумала, что никакой невесты у него нет, это все разговоры. Но вчера его мать своим языком сказала…

если хочешь знать правду, Карен сам должен был сказать тебе об этом. А он, видишь, скрыл… Правду говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.

— Это неправда, мама, я в это не верю, иначе он обязательно ска-зал бы мне.

Анаит почувствовала, что говорит эти слова с целью убедить саму себя, ибо ей было ужасно тяжело от сознания того, что любовь, ее первая любовь и связанные с нею все лучезарные и дорогие сны пропадали у нее на глазах, и она была бессильна что-либо изменить… Что делать, боже мой? Кому и чему верить? И на кого после этого можно надеяться?!

В этот день до позднего вечера и весь следующий день Анаит шагала перед домом взад и вперед, сочиняя то письмо, которое она должна была написать Карену. В уме письмо получалось точно та-ким, каким должно было быть написано, по мнению Анаит, челове-ку, который обманул остро, беспощадно и в то же время с чувством собственного достоинства. Но как только она садилась за стол, что-бы доверить все это бумаге, получалось нечто бесцветное и жалкое, а по тону — каким-то унизительным детским лепетом, а не письмом. Оставалось только омыть слезами. Чего стоило одно только начало: «Мой любимый, мой дорогой…» От слова «любимый» тошнит, как будто в нем что-то заключается такое… Это слово-лицемерие, сло-во-пустота… «Дорогой…» Как будто есть любовь.

Письмо никак не получалось. Но время, потраченное на него, бесцельно не прошло. К концу дня больше не было прежде жгущего чувства горя. Анаит казалось, что она вернулась с похорон родно-го человека и только сердце ее до сих пор ноет от боли. Но Анаит к этому тоже стала привыкать, вернее, заставила привыкнуть, не за-мечать… А вечером к ней пришла одна из ее бывших одноклассниц, Агнесса, и сообщила, что сегодня в клубе будут демонстрировать новый индийский бесподобно интересный фильм.

— Пойдем вместе, — сказала Агнесса, — одна не хочу.

— Конечно, пойдем, — быстро, с воинственной ноткой в голо-се ответила Анаит. Она сказала это таким тоном, что у Агнессы от удивления округлились глаза. — Во сколько начинается?

— В девять. Полчаса осталось. Что с тобой случилось, Анаит?

— А что должно случиться? Все нормально. Даже очень хорошо. Значит, осталось полчаса. Успею переодеться. Посиди немного,

сейчас.

Она в спешке сняла с себя халат, надела белое платье, сшитое на выпускной вечер, оторвав от груди и отбросив в сторону белую искусственную розу. Пропади все искусственное, все фальшивое! Быстро причесалась и вышла на веранду, где ее ждала Агнесса:

— Пошли.

входа в клуб стояла группа парней. Оживленно беседовали, смеялись. Среди них были Мушег и какой-то парень, который, ви-димо, в это время был в центре внимания присутствующих, смеясь, что-то рассказывал, и все, глядя на него, тоже смеялись. Посмо-трев внимательно, Анаит узнала парня. Это был двоюродный брат Карена — Григорий. В первый миг Анаит хотела вернуться домой, но в следующую секунду поменяла решение и направилась прямо сторону ребят. По всей вероятности, Анаит имела решительный вид, поэтому Григорий сразу замолк, а остальные перестали смеять-ся, и только Мушег продолжал улыбаться, но его улыбка была пред-назначена Анаит. В итоге его улыбка тоже угасла.

— Добрый вечер, Анаит, — приветствовал Мушег. — Ты пришла

кино?

— Догадался. А почему нет? Нельзя прийти в кино?

— Я просто так сказал, без задней мысли… — растерялся Му-шег. — Я сейчас возьму билет.

— Я не одна, Агнесса тоже со мной.

— Для нее тоже возьму, — обрадовался Мушег и немедленно на-правился к кассе.

Анаит посмотрела в сторону парней, спросила:

— Гриша, можно на минуту?

— Меня? — удивился Григорий, затем быстро ответил: — Конечно.

Оставив Агнессу одну, Анаит пошла в сторону тутовника посре-ди клубного двора. Григорий был трактористом в колхозе, а летом работал на комбайне. Он был высоким стройным парнем с круглым добродушным тупым лицом, и к этому лицу была приставлена такая же тупая улыбка. Года два назад он окончил среднюю школу, в ар-мии был танкистом, вернувшись оттуда, сразу пошел к председате-лю колхоза и сказал:

— В армии я был танкистом, а танк и трактор изготавливают на одном заводе, дай один трактор, буду работать в селе.

Председатель принял юмор и не отказал. Григорий остроумием не отличался, но так получалось, что о чем бы он ни говорил, все почему-то смеялись. И никто не мог объяснить эту странную ситуа-цию. Не спеша, он отошел от парней, бросив окурок на землю и раз-давив его ногой, подошел к Анаит.

— Послушай, Гриша, я хочу задать тебе один вопрос. Но обещай, что этот разговор останется между нами, — начала Анаит. — Обещаешь?

— Э… — сестренка, — почесывая затылок, сказал он. — Гриша никакие обещания дать не может, как я могу обещать! Все знают,

ты тоже знаешь, что слово у меня во рту не держится. Так что если это секрет — мне не говори.

Анаит открыто улыбнулась над этим чистосердечным приз нанием.

— Ладно, черт с тобой, я должна спросить. Это верно, что у ваше-го Карена в Степанакерте есть невеста?

— Речь про Астхик? — вопросом на вопрос ответил Григорий.

— Ее зовут Астхик? — спросила Анаит с волнением, хотя мать ей уже говорила об этом.

— Астхик… Да, есть вроде такое… Говорят, будто обручили. Прав-да это или нет, мамой клянусь, точно не знаю, нам не сказали.

— А ты не знаешь, зачем Карен уехал в Казахстан?

— Не знаю. Жена моего дяди, то есть мама Карена, говорит, что уехал, чтоб заработать денег на свадьбу. — Он вдруг прервался

с удивлением посмотрел на Анаит: — Подожди, а как же это полу-чается? Выходит, он просто так с тобой гулял, да?

— Так получается… — голос Анаит задрожал. Она резко поверну-лась и зашагала в сторону входа в клуб.

Мушег стоял там и ждал ее.

— А где Агнесса? — Анаит решительно посмотрела, заметив, что подруги нет. От ее тона Мушег растерялся, покраснел и, перемина-ясь с ноги на ногу, сказал, что до прихода девушек он уже приобрел билет для себя, а когда пришли Анаит и Агнесса он отдал свой билет Агнессе, а себе и Анаит купил снова. Правда, Агнесса сядет отдельно, но ничего, у нее доброе сердце, не обидится. Ведь сама Анаит не была бы против того, чтобы они хотя бы один вечер сидели рядом, правда?

«А почему бы и нет, один вечер можно», — подумала Анаит и не-ожиданно сказала вслух:

— А почему нет? Согласна, сядем рядом, — ее голос задрожал, как натянутая струна. — Сядем рядом, а потом ты проводишь меня до дому, по дороге объяснишься в любви…

На этом слове она прервалась, заметив, как Мушег со сдержан-ной улыбкой спокойно стал рвать билеты в клочья.

— Я тебе в любви объясняться не буду, не бойся, — сказал он. — Хоть ты и считаешь меня легкомысленным, но, тем не менее, навер-ное, подлым меня не считаешь. Не так?

— О чем ты говоришь, Мушег? — удивленно прошептала Анаит.

— Мне Агнесса сказала, что у тебя какие-то тяжелые пережива-ния. Исходя из того, с каким видом ты подошла к Грише, твои пере-живания связаны с Кареном. Я не спрашиваю у тебя, что произошло, но и воспользоваться твоей тяжелой ситуацией я также не хочу.

— Ради бога, прости меня, Мушег, действительно, нехорошо по-лучилось, я по-настоящему потеряла голову.

— И, конечно, не хочешь идти в кино.

— Нет, не хочу.

— Раз так, я провожу тебя домой, — он внимательно посмотрел на Анаит и, улыбаясь, добавил: — И домой идти тоже не хочешь. Догадался?

— Идти домой тоже не хочу, — тихо сказала Анаит.

— В таком случае, сегодня вечером представь меня своим бра-том, слугой, сделай меня своим насмешливым шутом или клоуном, кого хочешь меня преврати, только бы я мог плестись за тобой по улицам и даже по окрестностям села столько времени, пока не успо-коится твоя душа.

Заметив недовольное лицо Анаит, Мушег немедленно добавил:

— Будь добра и любезна, не отказывай мне, потому что в таком состоянии я все равно тебя одну никуда не отпущу. Пошли.

Медленно шагая, они стали отдаляться от клуба, куда торопи-лись молодые девушки, парни, женщины, мужчины. Они все обо-рачивались и с интересом смотрели вслед Мушегу и Анаит. Им было в чем сомневаться: до начала кинофильма оставалось не более пяти минут, а эти двое шли в сторону, противоположную от клуба. Проходя по площади перед клубом, выложенной щебенкой, лицом лицу встретились с двумя женщинами. Одна из них с таким явным пренебрежением и издевкой посмотрела на Анаит и Мушега, что Анаит демонстративно отвернулась, а Мушег, непринужденно улы-баясь, сказал: «Терпи, коль мужчина». Эта женщина была матерью Карена.

Немного прогулявшись по темным и безлюдным улицам села, они завернули в сторону ущелья, дошли до большого плоского ва-луна, нависшего над ущельем, сели на него рядышком. Внизу, в без-донном ущелье, тихо журчала речка, бегущая с гор. Речка эта текла между замшелых камней, мимо покинутого чуть ниже родника. Разрывая небо, ввысь поднималось буковое дерево, речка протекала мимо этого белесого дерева, на котором были высечены имена ее и Карена… Но нет, Анаит хотела далеко отогнать от себя эти мысли, сегодня она не хочет ничего вспоминать, она хочет забыть все то, что связано с Кареном.

— Как хорошо, что мы пришли сюда, — неожиданно тихо сказала Анаит, казалось, боясь нарушить трепетную тишину ночи. — И как хорошо ты сделал, что порвал билеты. Не представляю, как бы сиде-ла в душном зале.

— Тебе не холодно? — спросил Мушег.

— Нет, я себя чувствую хорошо, я сейчас себя чувствую очень хо-рошо, спасибо. Сегодня с раннего утра меня взяла какая-то дрожь, я мерзла, а сейчас мне не холодно. Как здесь великолепно! Мушег, ты знаешь, я здесь впервые. Если б я раньше знала, что здесь так хоро-шо, приходила бы сюда каждый вечер.

— Если хочешь, мы можем приходить сюда каждый вечер, — ска-зал Мушег.

Увлеченная мыслями, Анаит не ответила. Наконец, она спросила:

— Скажи, Мушег, ты веришь в честность Карена?

Мушег молча посмотрел на Анаит. Он не был готов к этому во-просу, меж тем, ответил без колебаний:

— Верю.

— Абсолютно?

— Абсолютно.

— Вероятно, ты меня не понял. Я имею в виду его честность по отношению ко мне, — поправила Анаит.

Мушег в темноте усмехнулся и стал смотреть вниз, где бегущая

гор речка, выходя из-под деревьев, одно мгновение блестит на об-наженных камнях и снова заходит в лес.

— Ты, конечно, не мне должна была задать этот вопрос…

— Прости, я не хотела тебя обидеть, — быстро сказала Анаит.

— Прекрати за каждую ерунду просить прощения, — с досадой сказал Мушег. — Что касается твоего вопроса, только… я ведь не знаю, что произошло между вами. Тебе, наверное, нужно мое бес-пристрастное мнение?

— Конечно, — кивнула Анаит, до сих пор не понимая, куда он клонит.

— Да, я буду беспристрастен, несмотря на то, что ненавижу себя за это… Значит, так: что бы ни произошло между вами, я не верю, что Карен может совершить подлость по отношению к тебе. Одно из двух: или здесь какое-то недоразумение, или я просто не знал его как следует… Вот и все. А сейчас, я прошу, пойдем домой. Мне тя-жело продолжать этот разговор.

Мушег встал с места и медленно направился в сторону села. Анаит также поднялась с камня и, понурив голову, пошла за Муше-гом. Позже она поняла, что потребовала больше, чем имела право, чувство вины перед этим парнем так подействовало на Анаит, что она на время забыла о своем горе. До ее дома шли молча. У ворот встали.

— Который час? — спросила Анаит, чтоб нарушить давящую тишину.

— Поздно уже, — голос Мушега прозвучал достаточно сухо.

— Неужели?

— Спокойной ночи, Анаит.

— Спокойной ночи, Мушег. Не знаю, что тебе сказать за этот ве-ликолепный вечер.

— Ничего не нужно говорить. Спокойной ночи.

— До свидания. Если буду нужен, позови.

— Благодарю, Мушег.

Мушег развернулся и зашагал в сторону их маленького участка несколько домов, спящего у подножия холма. На ночных без-людных дорогах какое-то время виднелся его приземистый плотный стан, потом он смешался с темнотой, растворившись в ней.

Анаит глубоко вздохнула и вошла во двор. Ее не покидало мучи-тельное чувство вины перед Мушегом. И, кто знает, может, как раз это чувство, как и чувство печального одиночества, душевной пусто-ты, которое овладело ею после незабываемого разговора с матерью, стало причиной того, чтобы Анаит уже на следующий день, найдя какой-то повод, пригласила Мушега пойти погулять. И Мушег, буд-то весь день ждал этого, немедленно пришел. До позднего вечера они гуляли по краю ущелья, сидя на плоском валуне, смотрели на ущелья, затерянные в вечерних сумерках, потом Мушег попросил на следующий день встретиться снова. Анаит долго молчала, потом сказала: «Хорошо».

Они встретились и на следующий день, потом снова и снова. Незаметно Мушег стал для нее тем единственным, кого она могла посвятить в свои маленькие горести и радости, тем единственным человеком, который, в случае необходимости, мог ее выслушать, правильно истолковав ее слова, посочувствовать, а если нужно — дать правильный совет. Словом, на него можно было положиться.

Друг за другом проходили дни, дни переходили в недели… Че-редой проходили недели. И однажды Анаит, внимательно глядя на Мушега, вдруг заметила, что его лицо похудело, щеки впали, глаза смотрят грустно и устало. Она забеспокоилась и спросила:

— Что с тобой случилось, Мушег? Может, ты заболел?

опозданием она подумала, что задала глупый вопрос. Мушег невесело улыбнулся и ответил, что все нормально. Эта невеселая улыбка так проникла в глубину души Анаит, что она еле сдержалась, чтобы не заплакать. Анаит только сейчас поняла, что, по сути, все эти недели она совершенно безжалостно, эгоистично использовала чувства Мушега, его безответную любовь к ней. Она испытала мучи-тельный стыд за несправедливую жестокость, проявленную к этому доброму и хорошему парню, самозабвенно влюбленному в нее.

«Что сказать? — шагая рядом с Мушегом мимо извилистой речки, водах которой отсвечивал огненно-красный закат, лихорадочно соображала Анаит. — Боже мой, что сказать? К кому обратиться?» И она сама понимала, что не стоит ни к кому обращаться, потому что никто не поможет. Но есть один выход — один выход, чтоб боль-ше не встречаться с Мушегом. Однако, доходя до этой точки в своих мыслях, она твердо понимала, что не встречаться с Мушегом не сможет, что она чрезмерно привыкла к нему, что они, как сросшаяся лещина, связаны душами… Потерять его тоже не хочется — при этой мысли Анаит готова была упасть и закричать… «А, может, это лю-бовь? Может, это и есть та чистая и настоящая любовь, без которой невозможно жить, а то, что было с Кареном, было проходящим, по-лудетским увлечением, временным душевным заблуждением? Ведь он меня предал, он обманул, покинул, а я в течение целого месяца ни разу даже не заплакала. Значит, это не было любовью. А сейчас от мысли, что могу лишиться Мушега, готова сойти с ума».

Разочарованная и растерянная, Анаит не заметила, что они уже вышли из ущелья, и сейчас она сидит на краю обрыва на плоском валуне возле Мушега, а Мушег молча курит. Она впервые видела Мушега курящим. Заметив молчаливый взгляд Анаит, Мушег истол-ковал это по-своему и, растерянно улыбнувшись, сказал:

— Не курю, просто так, иногда…

Он улыбнулся, но Анаит на его улыбку улыбкой не ответила. На-оборот, ее лицо стало белым как полотно и стало таким холодным, будто она приняла внезапное решение броситься в пропасть ущелья той скалы.

— Что с тобой случилось, Анаит? — тихо спросил Мушег.

тут произошло неожиданное. Не произнося ни слова, Анаит отняла у него сигарету, бросила в сторону, потом повернула его руку и губами прильнула к его ладони. Совершенно ошеломлен-ный, Мушег даже не убрал своей руки. Чуть позже, задыхаясь, он произнес:

— Ах, Анаит, если б ты знала, как ты измучила меня за все эти дни…

— Знаю, я знаю обо всем. Все, что было до этого, было нена-стоящим, не было того, что нужно, — затрепетала Анаит, плотнее прижимаясь лицом к груди Мушега и чувствуя, как руки Мушега обнимают ее плечи и талию. — Знаю, что тебе было тяжело. Забудь про все…

—Аты?

— Я тоже забуду, я уже забыла… — прошептала она, с содрогани-ем чувствуя, что не забыла, и это мешало ей полностью отдаваться его ласкам, властно вторгаясь в минуты, принадлежащие только им, Анаит и Мушегу.

Анаит прикладывала усилие, чтобы забыться в теплых объятиях Мушега, жаждущих любви. Иногда ей казалось, что ей это удается…

Однако незримое присутствие Карена было заметно Он здесь, он полностью растворился в вечернем воздухе, в теплой темноте. «Не нужно, не хочу, его нет…» — убеждала Анаит сама себя, с нарас-тающим ужасом понимая, что бессильна противостоять этому кол-довству: она сейчас обнимала не Мушега, а Карена. Сердясь больше на себя, чем на Мушега или Карена, понимая, что может обидеть Мушега, она вдруг выскользнула из рук Мушега и стала искоса смо-треть на него. К счастью, его это не обидело или он искусно скрыл свою обиду.

— Поздно уже, надо идти, — сказала Анаит. Мушег также поднялся с камня.

— Да, десятый час уже, — отозвался он, будто редко бывало, когда возвращались домой позже этого. — Пошли…

Он заботливо взял девушку под руку, но через несколько шагов Анаит незаметно высвободила руку, изображая, что хочет поправить прическу…

Через четверть часа Анаит, закрыв за собой калитку, поднялась дом. Она заметила на столе конверт, надписанный знакомым почер-ком Карена, и ей показалось, что ее уличили в предательстве. Анаит остановилась. Какое-то мгновение она стояла, потом медленно взяла конверт и открыла. По-деловому сухим тоном Карен сообщал о том, что более трех недель не мог написать Анаит, потому что и дядю, и его отправили в один из отдаленных, вновь организованных сов-хозов целины строить хлева для животных, а сегодня, когда он вер-нулся, увидел, что у него есть письмо из деревни (от кого письмо, не пишет), из которого стало очевидным, что Анаит за это время успела подружиться с Мушегом, и эта дружба настолько теплая, что до по-луночи не могут расстаться. И что тут такого, ехидно добавил Карен, ты пока красива и пока свежа, еще много мужчин сможет ласкать твое привлекательное тело, в чем он, Карен, не сомневается.

«Поздравляю вас обоих, — писал он в письме, — более того, в те-чение последних двух месяцев, что я нахожусь здесь, я имел доста-точно времени убедиться в том, что я тебя никогда не любил, между прочим, так же, как и ты меня. Так что расстанемся без сожаления, если есть сожаление, то только о потерянном времени, больше ни-чего. Что касается Мушега, то я искренне жалею его, потому что он тобой не будет счастлив, к чему он, естественно, стремится. Ты его так же не любишь, как не любишь и меня».

конце письма Карен сообщал, что в село он не вернется, там, Казахстане, в таких, как он, больше нуждаются.

«Еще лучше, — зло подумала Анаит, механически складывая письмо. — Еще лучше… Еще лучше… Легко сказать, еще лучше!»

когда среди ночи вдруг вскакиваешь, до сих пор обманывая себя, что это было не во сне, что это он, Карен, он снова пришел, и ты за-крываешь глаза, чтоб снова увидеть его, и твои губы, действительно, чувствуют касание его искристых, красных, как угли, обжигающих губ? А как стереть из памяти то, как там, в ущелье Матура, у род-ника, он обнимал тебя за плечи, а ты, прижав голову к его груди, слушала, как там, глубоко в груди, беспокойно стучало его горячее сердце? Как забыть то, когда, прощаясь, он весело, с восторгом гля-дел на тебя и, ласково проводя пальцами по твоим щекам, говорил: «Спокойной ночи, любимая»! И дома, вспоминая его слова, ты без-молвно плакала и смеялась от счастья…

Анаит взяла бумагу, ручку и захотела прямо сейчас, в эту ми-нуту, ответить Карену, что все то, что он написал — неправда, что она любила его, и сейчас тоже любит, и вечно будет любить, что чрезмерно жестокие, грубые слова даже не обидели ее, пото-му что знает, что эти слова были написаны в момент гнева, были написаны, чтобы причинить боль ей, Анаит, а она вот совершенно не обижается на него.

Анаит было много, что сказать, о многом она хотела написать, однако… не написала. Зачем? Он даже словом не обмолвился, по-чему он все-таки уехал в Казахстан. Почему Анаит должна была узнать об этом от посторонних людей, даже если и от Григория?.. За два месяца он убедился в том, что никогда ее не любил… Не будет для нее, Анаит, чересчур унизительным после всего этого что-то ему объяснять, доказывать? Ну и что, пусть будет так, сердцу не при-кажешь. А Мушег… Мушег очень хороший парень, славный парень, она сделает все, чтобы привыкнуть к нему, а может даже и полюбить. Она сделает так, что, вопреки предсказаниям Карена, он почувству-ет себя рядом с ней счастливым. И это дойдет до него.

«Еще лучше», — на этот раз произнесла она громко и неожидан-но заметила, как непроизвольно рвет письмо Карена. Анаит теперь уже не могла сдерживать себя, прямо так, в платье, упала на кро-вать и, обхватив голову ладонями, горько заплакала. Она плакала долго, от души, чувствуя, что слезы постепенно успокаивают ее или, во всяком случае, придают какую-то легкость. Анаит плакала не только от обиды и горя, она навсегда прощалась с той далекой свет-лой и прозрачной чистотой, которую внес в ее жизнь Карен. И так, со слезами на глазах, она уснула…

на следующий день, встретившись с Мушегом, ничего ему не сказала о письме, и не только потому, что не хотела его огорчать, еще и потому, что в тот день Мушег показался ей чужим. Он не имел никакого отношения ни к ней, ни к Карену, ни к письму. Мушег, конечно, с самого начала заметил ее отчуждение, однако не стал рас-спрашивать, будто догадавшись, что он для нее сегодня чужой. Они молча прогулялись до большого камня, немного посидели там. Все это время Анаит страдала морально и не знала, что сказать, если Му-шег вдруг захочет ее поцеловать. И, неожиданно для себя, она была признательна ему, будучи уверенной, что он даже не попытается ее обнять. В этот вечер они недолго сидели рядом, рано расстались, не-много испугавшись неожиданно возникшего чувства (во всяком слу-чае, для Мушега), необъяснимого отчуждения и холода между ними.

Снаружи вновь послышался какой-то грохот. Анаит вышла на балкон и оттуда посмотрела вниз, на дорогу, ведущую из центра села их дворам. Никого не было. А грохот продолжался. Он раздавался неба. Неведомо почему, Анаит подумала, что это недавно проле-тевший самолет летит обратно, долго глядя вслед промчавшемуся среди мерцающих звезд самолету, который сверкал как бриллиант на небе. Интересно стоять вот так, одной, на открытом балконе на-против обнажающегося сада, зная, что вокруг нет ни одной живой души, только ты и чудесный, необычный осенний вечер.

Анаит вошла в дом и вспомнила другую осень. Той осенью в ее и Мушега жизни произошли значимые события: Анаит поступила в Степанакертский медицинский техникум, а Мушега призвали в армию. Думали, что пока Мушег будет служить, Анаит окончит тех-никум, они вернутся в село и тогда поженятся.

— Ты будешь ждать меня два года? — спросил Мушег.

— Ты что, не веришь мне?

— Почему? Нет, — с сомнением ответил Мушег.

— Я буду ждать тебя, только часто пиши мне.

Анаит дождалась, хотя и понимала, как неполноценна их лю-бовь: Мушег ее любит, а она связана с ним, связана теплым дружеским чувством и уважением. И, тем не менее, дождалась, потому что для нее после Карена было, по сути, все равно, кого ждать. И она ждала и одновременно училась. Один-два раза в месяц Анаит при-езжала в село, так как техникум находился недалеко, в областном центре, в шестидесяти километрах от села.

Карен оказался хозяином своего слова: в село не вернулся, и ни-кто толком не знал, где он, хотя было известно, что уехал из Казах-стана еще в конце июля. «Словом, после отправки последнего пись-ма», — в уме подсчитала Анаит. А куда уехал, долгое время никто не знал.

Однажды Анаит нашла в себе смелость пойти к ним домой. Мать Карена в огороде перед домом собирала зеленую фасоль. Анаит по-здоровалась с ней через ограду. В ответ мать что-то буркнула под нос продолжила свою работу. Анаит, конечно, хорошего приема не ожидала (она не забыла свой первый визит), но растерялась до та-кой степени, что на миг осталась стоять, не зная, что сказать. Придя в себя, она сказала, что просто хотела узнать, где находится Карен пишет ли письма.

По всей вероятности, этого оказалось достаточным, чтобы мать Карена вышла из себя. Озверев, она отошла от грядки с прилипши-ми к одежде листьями фасоли и, размахивая руками и взрывая воздух крикливым голосом, напала на ошеломленную от неожиданности Анаит, сразу начав сыпать проклятия на ее голову. Она произносила такие слова, которые Анаит не слышала ни разу за всю свою жизнь. Анаит развернулась и почти бегом удалилась из их двора, слышала, как мать Карена бросила ей вслед: «Любовник твой ушел, да? По-этому снова виляешь хвостом?»

Анаит вышла на улицу, сильно покраснев от оскорблений и оби-ды. Ей повезло — вокруг никого не было. Но Анаит знала, что до вечера все село будет знать, как мать Карена, Лусик, дала взбучку Анаит.

Только в начале октября в селе распространился слух, что Ка-рен поступил в Сельскохозяйственную академию имени Тимиря-зева. Анаит с горечью подумала о том, что их размолвка была на пользу Карену. Кто знает, может, были бы вместе, он не сумел бы поступить?

Анаит попросила в техникуме, чтобы ее направили работать в больницу родного села. А через два месяца из армии вернулся Мушег, загоревший и возмужавший. Служил он в мотострелковой дивизии, где и приобрел специальность механика. Поэтому, вернув-шись в село, он устроился на работу в колхозный гараж. Скоро его назначили заведующим гаражом (прежний был человеком пожилым с трудом справлялся с работой). Мушег так организовал работу, что все машины полностью были готовы к весенней страде и сбору урожая. Колхозное начальство облегченно вздохнуло: наконец, на-шелся опытный механик, прошедший армейскую школу.

середине осени, когда завершились работы на полях, Мушег Анаит поженились. Анаит было грустно, это не огорчило Мушега его родителей, но свадьбу сыграли простенькую, на которую при-гласили около двадцати—двадцати пяти человек из числа близких родственников и друзей. Потом колхоз выделил новый земельный участок и денежную ссуду на строительство дома.

Они построили одноэтажный дом из двух комнат. Дом был на холме, лицом к солнцу; отсюда, как на ладони, был виден весь Хндзахут с раскинувшимися на склонах холмов и в небольших ущельях маленькими подворьями. В ясную погоду и лунные ночи круглый год на глазах у Анаит в одиночестве тоскует гора Мрав, виднеющиеся вокруг все горы и скалы, большие и малые луга, при-мыкающие к лесам или же в тех же самых лесах.

Анаит стояла и долго рассматривала все это, но ничего не про-буждало в ней никакого чувства. В этом доме на холме начали жить Анаит и Мушег.

Обремененная новыми заботами, связанными с коренными изменениями после детства да с установившейся духовной ста-бильностью, Анаит сначала не замечала собственного отчуждения от Мушега. Он и сам не проявлял, казалось, никаких признаков недовольства, потому что внешне это не проявлялось. Анаит была любезна с мужем, заботлива и мила, Мушег отвечал ей теми же чувствами.

С утра Анаит шла в больницу, а Мушег в ремонтные мастерские. Он возвращался обычно позже Анаит, и дома всегда был готов вкус-ный горячий обед. Обедали вместе, а потом вместе ходили в гости к кому-либо из родственников или в кино, а иногда оставались дома. Дома им не было скучно. Мушег с радостью добровольно помогал Анаит по хозяйству, а когда делать было нечего, каждый из них брал книгу из книжного шкафа и углублялся в чтение или, если по телевидению транслировали интересный фильм, садились перед те-левизором и смотрели. В такие моменты Мушег, зная, какая Анаит поклонница кино, больше смотрел на нее, чем на экран, стараясь по выражению лица жены, по взгляду догадаться, что показывают, и почти всегда угадывал безошибочно.

Отчужденность появлялась у Анаит тогда, когда они ложились постель. Хотя ласки Мушега ей не были противны, они не трогали ее, не волновали ее кровь и, чтобы скрыть это, Анаит была вынуж-дена притворяться, отвечая на его ласки. Она с ужасом думала о том, что всю жизнь должна притворяться и всю жизнь бояться, что наста-нет день, когда Мушег почувствует ее лживость. Пару раз она ловила себя на том, что чуть было ни назвала мужа Кареном, застывая от мысли о том, что это может когда-нибудь произойти. А что может произойти после этого!

Она стала лихорадочно отгонять от себя это пугающее ее имя. Эту ночную вину перед мужем она старалась искупить днем, про-являя к нему нежную заботу, ласку, спокойствие характера. И это, общем, ей удавалось, судя по тому, что Мушег искренне радовался ее мирной, нежной покорности, ничуть не сомневаясь в истинно-сти чувств, относя все, как он сам выражался, к «его чудовищному везению».

Тем не менее, день сменялся ночью, и все повторялось. Снова Анаит думала о том, как долго может продолжаться эта двойная жизнь. И теперь, чтобы как-то разбудить в себе какие-то ответные чувства к Мушегу, она тешила себя надеждой, что скоро у нее будет ребенок. Она мечтала об этом ребенке, надеясь, что после его рож-дения отношения с Мушегом окрепнут настолько, что эта ненавист-ная отчужденность растворится, исчезнет сама по себе и все встанет на свои места. Жизнь, наконец, снова приобретет свою ясность, без которой нет счастья.

Ребенок, к сожалению, родился чересчур поздно, на третьем году их совместной жизни, когда Мушег начал уже кое о чем до-гадываться. Анаит часто ловила на себе задумчивый взгляд мужа, после этих взглядов, без притворства, возникал вопрос, который иногда мог застать Анаит врасплох. В подобных случаях Анаит искала какой-нибудь повод, чтобы выйти из дома, лишь бы быть подальше от Мушега, не дать ему возможность задать пугающий ее вопрос. Брала кувшин и шла на родник за водой или, вспомнив что-то неотложное, уходила в больницу. И, тем не менее, Мушег задал неизбежный вопрос:

— Анаит, скажи только правду, я тебе противен?

Это было поздно вечером, они легли спать, тело Анаит на-пряглось, как пружина, но в следующую секунду она прильнула

мужу.

— О чем ты говоришь, Мушег? — притихшим голосом сказала она.

Следующий вопрос был ужаснее:

— Ведь после Карена тебе было все равно, за кого выходить за-муж? Если б вместо меня встретила кого-нибудь другого, вышла бы замуж за него.

— Не нужно об этом, — сказала Анаит тихим, крайне напряжен-ным голосом. — Я хочу спать. Лучше поспим.

Среди ночи Мушег очнулся ото сна. Анаит рядом не было. Му-шег быстро встал, пошел в другую комнату. Анаит сидела в ночной рубашке в темноте и беззвучно плакала. Мушег постоял немного в дверях, потом вернулся, лег и до утра не сомкнул глаз. На рассве-те, не позавтракав, ушел в гараж, а вечером пришел пьяный и из-за какой-то ерунды безжалостно избил Анаит. Удивительным было то, что в этот день Анаит, как всегда, простила его, даже не дала ему по-просить прощения. Она не обвиняла Мушега. Винила сама себя.

Рождение ребенка, действительно, ничего не изменило, наоборот, пропасть между ними росла, обязывая их терпеть и не сметь рвать за-путанную уступчивость. И они терпели, между тем, дело обстояло так, что Мушег не только любил жену, но и знал, что она никуда от него не уйдет: ребенок крепко связал ее руки и ноги. А куда должна уйти?

На улице продолжал царить обыкновенный осенний лунный вечер. Сидя у окна, Анаит вспоминала все прошедшие дни. «Пусть тебе не покажется смешным, Карен, — в уме Анаит беседовала с Ка-реном, — пусть не кажется смешным, что бывают такие дни, что хочу спрятать голову в твоих теплых объятиях, чтобы ты своими ла-сковыми руками гладил меня, а я позабыла, позабыла обо всем, как то время, в кажущиеся такими далекими дни. Скажи мне, где та дорога, которая может увести нас в те прошедшие дни?»

На одном из перекрестков множества дорог, думала она, жизнь столкнула ее и Карена, чтобы дать счастье. Каждый человек рождается, чтобы быть счастливым, иначе зачем приходить в этот мир? Бог как раз для этого создал человека, а она, наверное, была очень гордой, не осознавала, что может быть счастлива только Кареном, не хотела понять этого, и оттого ее счастье, как и любое большое счастье, было коротким.

Анаит вспомнила слова Карена: «Когда тебя больше не любят, тобой остается твое горе. Когда уже не любишь ты, у тебя больше ничего не остается». Анаит горько усмехнулась над этой мыслью. Она усмехалась, а из глаз текли слезы. Она плакала из-за своей погибшей любви, из-за первых ее морщинок, не замечаемых чужим взглядом, из-за того, что дни ее проходят одинаково бесцельно и пусто.

Эти дни, недели, месяцы, годы проходили так, как говорила мать: все есть — молодость, здоровье, любящий тебя заботливый муж растущий сын, который скоро пойдет в первый класс. Есть дом, слава богу, все в доме есть, самое время жить, живи и радуйся… Но не выходит, не получается, ничего радостного нет, и не знаешь, чем все это закончится, да и закончится ли вообще?

Услышав шаги, Анаит внутренне напряглась. Позади дома за-скрипела калитка, потом во дворе послышались тяжелые четкие шаги — он еще не поменял гордую походку рядового армии. Войдя в дом, Мушег легким кивком головы поздоровался с женой, подо-шел к столу, на котором его ждал ужин.

— А где Араик, спит что ли?

— Нет, у мамы, — сказала Анаит. — Почему ты так поздно пришел?

— Ездили в Мартакерт за запчастями.

— Удалось получить? — спросила Анаит.

Ей, конечно, было все равно, получили эти запчасти или нет, но ведь нужно же было о чем-то говорить, чтобы с первых же минут не воцарилась тишина, давящая на нервы, к которой ни она, Анаит, ни Мушег никак не могли привыкнуть (как раз из-за этого Мушег задал вопрос об Араике, зная, что тот сегодня должен быть у бабушки) .

— Нет, — ответил Мушег, кроша хлеб в мацони. — Одной бумаж-ки не хватило. Вынуждены завтра снова ехать.

— Какой бумажки?

— Доверенность должны были взять, забыли. Ничего, завтра получим. — Мушег немного подождал, потом добавил: — Между прочим, там, в магазине райцентра, были утепленные сапожки, хорошая вещь для зимы. Сегодня не удалось взять, денег не было собой, завтра возьму.

— Сапожки у меня есть, почти новые.

— Во-первых, не такие уж и новые. Словом, завтра я привезу, сама решай, понравятся — оставишь, не понравятся — продашь кому-нибудь.

По телу Анаит прошла теплая волна ласки и жалости. Она по-смотрела на мужа, на этого во всех отношениях сильного и доброго человека, от которого, как и от нее, судьба отвернулась, лишая его небольшого счастья. Она подошла к Мушегу сзади и, обнимая его, прижала его голову к своей груди.

— Если ты купишь эти сапожки, — произнесла она задумчиво, — их продам, потому что мне они не нужны, у меня все есть. Так что давай об этом говорить не будем. Мы не так богаты, у нас не так много денег, чтоб разбрасываться ими, как хотим.

— Как это «разбрасываться»? Это же для тебя! — возмутился Му-шег. — Ты хотя бы думаешь, что говоришь?

Анаит не успела ответить. Позади дома остановилась машина. Свет от фар упал на деревья, а чуть позже послышались шаги. «Кто это может быть так поздно?» — недовольно проворчал Мушег. Он сегодня очень устал, хотел рано лечь.

— Ты сядь, я открою дверь, — сказала Анаит.

Она быстро прошла через маленький коридор, открыла дверь во двор и от неожиданности отпрянула, бледнея, прижав руку ко рту, чтобы заглушить инстинктивный крик.

— Здравствуй, Анаит, — произнес Карен, растерянно улыбаясь. — Гостей не принимаете?

«Бог мой, это ты?!» — в уме прошептала Анаит, пока не веря сво-им глазам.

— Прошу, — внезапно задыхаясь, хриплым голосом сказала она.

Карен вошел, Анаит осталась в коридоре, прислонясь спиной стене, на минуту прикрыв глаза, не зная, как удержать сердцеби-ение, от которого останавливалось дыхание. Открыв глаза, Анаит увидела будто в тумане, как Мушег с тупой улыбкой на окаменевшем лице встал навстречу неожиданному гостю (какое лицо было в этот миг у Карена, Анаит не знала, потому что он стоял спиной к ней). Карен первым неуверенно протянул руку, будто не зная, пожмет ли друг его школьных лет или нет. И снова сквозь туман Анаит уви-дела, как Мушег, сначала сомневаясь, пожать искренне протянутую руку или нет, потом все-таки пожал ее крепко, по-мужски.

Такое начало придало сердцу Анаит некоторое спокойствие. Она непроизвольно поправила прическу и решительно вошла в комнату, где царила напряженная тишина. Карен и Мушег, растерявшись на мгновение, смотрели в разные стороны, стараясь не встречаться взглядами. Анаит открыла посудный шкаф и, гремя посудой, стала доставать чашки для чая.

— Чем ты занята, Анаит? — спросил Мушег.

— Я… Я сейчас принесу чай.

— В подобных случаях пьют не чай, а что-нибудь покрепче…

— Ничего не нужно, Мушег, я за рулем, далеко должен ехать. На минуту зашел посмотреть, как вы. Я был у своих, столько лет не видел…

— Ясно, — усмехнулся Мушег, — а где ты был столько лет?

— Долгая история, Мушег.

— Я теперь не знаю, чай будете пить или вино? — спросила Анаит.

Она исподтишка поглядывала на Карена. Он вроде стал выше ро-стом, почернел от солнца, однако в нем была какая-то чуть заметная подавленность… И эта ранняя седина в его волосах, и эти морщины, которые образуют складки на его широком открытом лбу… Сердце Анаит постепенно начало сжиматься. Достав рюмки, она не знала, что ей делать дальше. Голос Карена будто очаровал ее.

— После окончания Тимирязевки попросил меня снова отправить в Казахстан, на этот раз в Кустанайскую область.

— А почему ты не приехал сюда, в Карабах, у нас ведь тоже нужны сельхозработники? — поинтересовался Мушег.

Анаит замерла с сахарницей в руках. В словах Мушега ей пока-зался вызов. Вероятно, Мушег позже тоже понял это, поэтому не дал Карену ответить:

— Впрочем, это неважно, на целине больше нуждаются в них, там другие масштабы, — сказал он, исподлобья уловив одобряющий взгляд Анаит.

— А потом?

— Два года был главным агрономом в одном крупном зерно-водческом совхозе, думал, останусь навсегда… — Он на мгновение прервался, но потом добавил просто, не прилагая усилий: — Я не смог… Мне не хватало наших гор, здешнего воздуха… Чувствовал себя не так…

— Ты что, до сих пор не женился? — спросил Мушег.

— Женился, даже имею двоих детей, сына и дочь. Просто-напросто чувствовал себя, как на чужбине.

— Ты приехал с семьей?

— Да, — Карен кивнул, зажигая сигарету.

комнате наступила короткая, но напряженная пауза. Как стремительно приближающийся гром отдаленной грозы, накаляя обстановку, в воздухе витал никем не заданный вопрос. На этот не заданный вопрос ответил сам Карен.

— Мы будем жить не здесь, — спокойно сказал он, не глядя ни чью сторону, и чуть усмехнулся, сам чувствуя, как его слова разря-дили обстановку, в комнате спало напряжение. — Меня назначили агрономом на опытной станции в цитрусовой сфере.

— Но там тоже не будет твоих гор… — сказал Мушег.

— Ничего, как-нибудь потерпим… — ответил Карен, глядя прямо глаза Мушегу, и тот своего взгляда не отвел. — Что это, все время обо мне будем говорить? Как вы?

Мушег не ответил. Неожиданно, он встал с места:

— Все-таки я пойду в погреб, принесу вина.

— Сказал, что не пью.

— Выпьешь один бокал, вино легкое, ничего не будет.

Он вышел. В комнате снова воцарилась тишина. Карен сидел за столом, спиной чувствуя присутствие Анаит.

— Ну, как живете, Анаит? — тихо спросил Карен. Анаит поставила на стол поднос, звякнув чашками.

— Я теперь не знаю, что делать, чай будете пить или вино?

— Ничего не нужно, Анаит. Я выпью бокал вина и уйду. Машина не моя, у меня есть друг-геолог, Альберт Шахназарян, машина его. Утром рано ему нужно ехать. — Он, наконец, поднял глаза и взгля-нул на Анаит. — Вы почти не изменились, ни ты, ни Мушег.

— Ты как?

— Так же неплохо, — сделав вдох, Карен добавил: — Жена, дети, интересная работа.

— Телевизор, холодильник, стиральная машина?

— Нет, этих вещей пока нет, просто даже времени не было купить. А при чем тут они?

— Это моя мама говорила, что сейчас самое лучшее время, чтобы жить и радоваться…

— Гмм… даа, все есть… Только непонятно, почему радуются не все? — задумчиво произнес Карен, ладонью поправляя край скатерти.

Вошел Мушег с кувшинчиком вина в руке. Не глядя на Анаит

Карена, он поставил на стол маленький кувшинчик. Анаит хотела достать рюмки для вина, но Мушег сказал, что рюмки не нужны — для такого вина подходят чайные стаканы. Налив три стакана до краев, он взял свой стакан и сказал:

— Ну, пусть будет за встречу…

— Нет, вернее будет за расставанье, — сказал Карен — Завтра ве-чером я уже должен быть в своем хозяйстве. Лучше пожелайте мне удачи.

— Ну, что же, удачи тебе и немного счастья!

ответ Карен кивнул и посмотрел на Анаит:

— А ты, Анаит, мне ничего не желаешь?

Анаит посмотрела ему прямо в глаза и сказала тихо, но твердым

голосом:

— Мой муж пожелал тебе удачи и счастья и от моего имени.

Она подняла свой стакан, ударила о стакан Мушега. Выпили стоя.

Карен посмотрел на часы.

— Ну, я пойду, — сказал он, глядя в пол.

Мушег пошел провожать его до машины. Это был старый «газик» вылинявшим тентом. Карен открыл дверцу, но не сел. Он достал пачку сигарет, взял одну, протянул пачку Мушегу:

— Ну, что еще хочешь сказать? Мушег повел плечами:

— Ничего. Почти все сказали. Между прочим… — он заколебал-ся, — передай привет Астхик.

— Кто такая Астхик?

— Подожди, — Мушег прищурился, — мы были уверены, что ты женился на девушке из твоей родни…

— Не нужно об этом, — строго сказал Карен. — Неужели ты ду-маешь, что я сегодня вошел бы к вам, если бы был женат на ней?

Карен сел за руль, снова обратился к Мушегу и, улыбаясь, сказал:

— Помнишь, в школе ты гордился плоскими истинами? Хочешь, скажу одну из них?

— Скажи, посмотрим, — произнес Мушег, закуривая сигарету.

— Сколько хочешь можно повторять, что наша судьба зависит от нас, но достаточно хоть один раз отнестись к этой судьбе легко-мысленно — она на протяжении всей жизни будет мстить нам… Вот такие дела…

— Ты считаешь, что судьба была к тебе жестока? — спросил Му-шег и сразу понял, что вопрос прозвучал не к месту.

Карен с грохотом закрыл дверцу «газика», завел машину, потом, улыбаясь, повернулся к Мушегу:

— А ты?.. Счастливо оставаться!

Машина без включенного света медленно поехала по полутем-ным пустынным улицам, горели только задние подфарники. Но скоро и они исчезли в темноте.

Мушег проснулся среди ночи, посмотрел на жену. Анаит лежала лицом к потолку, в лучах лунного света, проникшего между занавеска-ми, блестели ее широко раскрытые глаза, упрямые губы были слегка прилипшими, а на щеках блестели не просохшие серебристые слезы.

— Ты не спишь? — спросил Мушег.

осеннем холодном небе пролетала стая журавлей. «Курлы… курлы… курлы», — грустно призывали журавли, отдаляясь… Вот почему весь вечер казался таким необычным, подумала Анаит, да ее сердце, наверное, чувствовало, что он должен был прийти сегодня.

— Ты не спишь? — повторно спросил Мушег.

— Нет.

Мушег нежно погладил обнаженные плечи жены:

— А ты попробуй уснуть. Ведь не пробовала…

— Нет.

— Она повернулась к мужу, взяла его руку, щекой прижалась пахнущей машинным маслом, грубой, большой его ладони и за-крыла глаза. — Я сейчас усну, только ты руки не убирай…

— Не уберу, ты спи, — сказал Мушег.

Но про себя он явно подумал: «К чьей руке ты так прижалась? Моей или…» И мысленно перебил сам себя, чтобы не назвать другого имени.



В ТО ДАЛЁКОЕ ЛЕТО

Жизнь была прозрачной и ясной,

Небо синее,

А нам всего по восемнадцать лет…

Ю. Саакян

жизни каждого человека, вероятно, бывают незабываемые дни. Замечательные, красивые дни. Но в детстве, юности все дни в це-лом — замечательные и красивые, потому что эти дни всегда с нами, живут в нас, время от времени переполняя нас безграничной тоской грустью.

Сегодня  я  вновь  хочу  вспомнить  эти  прошлые,  далекие  дни,

в тех днях — Марину. Хочу вспомнить то далекое, но незабыва-емое лето, то сказочное, безвозвратное лето, мою первую встречу

Мариной.

Это было в последние дни июля, под вечер. Солнце повисло над нашими горами, хотело зайти, но почему-то не заходило, пристало горам, будто сомневаясь, идти ночевать по ту сторону или нет.

этот вечер я возвращался с сенокоса и уже дошел до дома, за-ходил во двор, как услышал сверху, с самого холма у сельского клу-ба, как наша одноклассница Алвард не так громко, но так, чтоб мне было слышно, позвала: «В кино пойдешь, Ваграм, сегодня хороший индийский фильм идет?» Алвард была не одна, возле нее стояла де-вушка, я ее видел впервые.

Застегивая клетчатую сорочку, я зашагал в сторону девушек, не осмеливаясь смотреть на новую подругу Алвард.

— Какой фильм? — просто так сказал я, дойдя до них.

— Отличный фильм, Марина смотрела, — сказала Алвард, улыба-ясь и поглядывая то на меня, то на подругу.

— Стоит посмотреть, — внезапно краснея, сказала Марина, бро-сив на меня мимолетный взгляд. — Вам понравится, — и добавила задушевной непосредственностью: — Придете?

— Да, — быстро сказал я, не в состоянии оторвать взгляд от лучис-тых синих глаз и алых губ на белом лице.

101



— Марина живет в Сумгаите, в гости приехала к нам, — добавила Алвард, как-то по-родственному прижимаясь к Марине, — около месяца будет у нас.

Марина сказала:

— От вас пахнет горами.

Она легким движением головы откинула назад темные густые во-лосы, которые рассыпались по полуобнаженным плечам:

— Вы были в горах?

— Да, — сказал я и показал на наши горы: — Вон там мы косим траву.

Марина посмотрела в сторону гор, где уже не было солнца; луга, раскинутые на горных склонах, постепенно погружались в темноту. Прищурившись, она долго смотрела, а я думал о том, что с сегод-няшнего дня, с этого момента, ее образ всегда будет перед моими глазами, а серебряный голос, как мелодия, всегда будет звучать моей душе…

— Ну, мы пошли, — сказала Алвард.

Алвард поглядывала на меня: мол, чего глаза вылупил, что, кра-сивую девушку не видал? Она демонстративно гордилась своей гостьей, а я был благодарен Алвард, что позвала меня, и я познако-мился с Мариной.

— Не забудьте, приходите, хорошая картина, — обернувшись, улыбчиво сказала Марина.

непроизвольно сделал шаг вперед и совершенно чужим голо-сом незнакомого человека сказал:

— Обязательно приду. Благодарю.

клубе вместе с парнями мы сели на последнем ряду. Уже должен был начаться фильм, когда в зал вошли Марина и Алвард. Марина была в красном, оно ей очень шло. Клуб будто наполнился светом, когда она вошла в зал.

Девушки прошли мимо нас, сели на пару рядов впереди, потом Алвард что-то сказала на ухо Марине, та повернулась и лучезарной улыбкой поприветствовала меня. Ребята тайком поддели меня лок-тями, мол, смотри, кто здоровается с тобой.

потом началась картина. Она была про любовь — любовь парня девушки. Этот парень и девушка любили друг друга, без конца кля-лись, что любят глубоко, но я не верил этому, потому что клятвами не любят, думал я, любят без клятв и обещаний, как я сейчас люблю Марину.

Красивая была девушка в фильме, как Марина, и фильм будто был про нее. Я захотел незаметно подойти к Марине, погладить

полутьме ее распущенные блестящие волосы, которые беспо-рядочно рассыпались по плечам, сесть возле нее, смотреть на нее и ничего-ничего не говорить. Пусть она почувствует, пусть поймет, что с сегодняшнего дня мир сразу поменялся в моих глазах и я сам не знаю, что происходит со мной.

Девушка из кинофильма была похожа на Марину, но была бес-сердечна и безжалостна, поэтому в конце она бросила любимого парня. И он, брошенный любимой девушкой, поет в горе о том, что он сейчас бродит по тем местам, где они были вместе, клялись любви, а теперь душа его опустела, разбито его сердце, и больше ничего-ничего не поможет ему… Все пропало безвозвратно.

не хотел, чтоб Марина была такой, хотел, чтоб она меня люби-ла и не бросала меня никогда. Она не может быть такой, думал я в то время, ведь такими ясными были ее глаза.

После фильма мы с парнями вышли во двор клуба и стали ждать, пока выйдут Марина и Алвард. «Я люблю ее, я безумно люблю ее, — сам себе шептал я, получая несказанное удовольствие от этих слов. — Но неужели так любят, с самого первого взгляда, неужели так любят?»

Марина и Алвард тоже вышли из клуба.

— Какая хорошенькая! — сказал кто-то.

— Заткнись! — грубо бросил я.

Ребятам показалось, что я шучу, и они засмеялись.

Марина и Алвард шли впереди. Кто-то из парней, я не понял, кто, меня подтолкнул: «Иди». Я ускорил шаги, догнал их.

— Вам понравился фильм? — спросил я, сдерживая растерянность.

— Я его смотрела, — Марина пристально посмотрела на меня. — Хорошая картина. А вам, вам понравилась?

— Да, — ответил я, — только мне не понравилось, что они не остались верными своим клятвам.

В моей душе еще отзываются горестные слова парня о его любви

о мертвых листьях прошедшей осени, о том, что опустела его душа, разбито его сердце и уже ничего-ничего не может его утешить, все пропало безвозвратно.

— Почему? — спросила Марина, глядя на меня искоса. Ее глаза глубокомысленно улыбались.

— Если они, действительно, любили друг друга, — начал я, но Ал-вард перебила меня:

— Ну и что, что любили? — сказала она, и я почувствовал, что она произнесла эти слова просто так, чтобы что-нибудь сказать.

— Клятвами не любят, — сказал я. — Мне кажется, что клянутся тогда, когда не любят. Клянутся, чтобы убедить и заставить пове-рить. Неужели не так?

— Не знаю, — Марина снова посмотрела на меня, на этот раз ее глаза имели мечтательное выражение, — может быть.

Помолчали. Молчали также ущелья, поля, теплые леса вокруг села, горы, где целый день мы с ребятами косили траву. Лишь время от времени внизу, в ущелье, зазывала ночная птица. Село, уставшее от работ длинного летнего дня, уснуло глубоким сном.

— А что вы делаете в горах? — Марина прервала молчание.

— Косим траву, заготавливаем корм для колхозного скота.

— Ваграм создал производственную бригаду из выпускников школы, — сказала Алвард, с довольной улыбкой глядя в мою сторо-ну. — Он бригадир.

— Правда? — будто очень удивившись, спросила меня Марина.

— Да, — вместо меня ответила Алвард, — и не только бригадир.

еще сельский корреспондент. Пишет материалы в газеты, ему платят.

— Алвард, — с укоризной произнес я: мол, не стоит говорить об этом. Но про себя я был рад — пусть Марина знает.

Она снова продемонстрировала, что это ее удивило. Слегка при-открыв ротик, она с восхищением посмотрела мне в глаза и, улыба-ясь, сказала:

— Вы станете журналистом, будете писать статьи для газет, а я с удовольствием буду их читать.

молчал. Сейчас мне было все равно, кем стану. Под лунным светом белела дорога, но я почти не смотрел на дорогу, часто искоса, тайком поглядывал на Марину, на ее пухлые губы, очерченные при ярком свете луны, и от волнения останавливалось мое дыхание.

— О чем вы думаете? — в красивых, будто излучающих свет глазах Марины показался сдержанный смех.

— О  кинофильме,  —  сразу  сказал  я,  хотя  думал  совершенно

другом.

— Очаровательная девушка, правда? — спросила Марина, глядя мне прямо в глаза.

В темноте было легко говорить, и я быстро сказал:

— Да, красивая. Очень походит на вас.

— Неужели?

Марина отвела от меня взгляд и посмотрела в сторону отдален-ных гор, а мне показалось, что она хотела увидеть наши покосы, но это было невозможно, потому что в темноте уже не видны были луга, они, наверное, тоже уснули глубоким сном. Впереди в темно-те пел ручей, бегущий вниз.

Переходя через ручей, Марина споткнулась, и я невольно поймал

за руку, на короткое мгновение задержав в своей ладони ее холод-ные тонкие пальцы.

— Вам не больно? — задыхаясь от волнения, сказал я по зову сердца и почувствовал, как внезапно загорелось мое лицо.

— Нет, — с иронией сказала Алвард.

Марина не обратила на это внимания и любезно посмотрела на меня.

— Спасибо, — прошептала она, на миг остановившись.

При лунном свете Марина была бледна. Бледна, но красива. Она хотела мне что-то сказать, однако, увидев впереди на холме отца Алвард, слившегося с темным горизонтом, поменяла свое намерение.

— Спокойной ночи, — быстро сказала Алвард. — Марина, пошли.

— Спокойной вам ночи, — тихим шепотом произнесла Марина, глядя молящим взглядом, будто еще и жалея, что расстаемся. Мне так показалось.

— Спокойной ночи, — тихим голосом отозвался я и остановился.

не хотел, чтобы отец Алвард увидел меня. Марина еще раз посмо-трела на меня, и они быстро и легко пошли в сторону холма. Там, перед своим домом, стоял и ждал их Апрес, отец Алвард, — началь-ник сельской почты, который известен в селе тем, что понемногу знает обо всем.

Остановившись в темноте, я провожал взглядом Марину и Ал-вард. А в уме рассказывал Марине о внезапно родившейся моей

глубокой любви, также говорил, что моя душа очарована ею, что после этого не смогу прожить ни одного дня, не думая о ней. И му-зыка из кинофильма продолжала звучать в моей душе, и кто-то пел печально:

Распустится весна, а с ней любовь,

Раскроются красивые цветы…

Но не распустятся те листья вновь,

Что прошлой осенью умерли…

Эта песня, ее мелодия еще звучали в моей душе, когда я задум-чиво блуждал по нашему огороду, в дом входить не хотел. Мне хо-телось лечь среди зеленых грядок, прижаться к земле, обнять холод-ные стволы наших яблонь, шелковистая кора которых напоминала живое тело.

Да, я хочу сегодня вновь вспомнить то далекое лето, мою первую встречу с Мариной. Вернее, я хочу вспомнить последний день моей первой встречи. В этот день Марина уезжала из нашего села.

далеком тумане моих воспоминаний я и сейчас вижу Марину — стройную, высокую, со светлой улыбкой, очаровательную. В этом синем тумане скошенные поля, в воздухе висят, застыв, синекрылые горлицы, вдруг, взмахнув крыльями, меняющие место, снова зави-сающие и застывающие.

Вспоминая те далекие дни, я вижу август после полудня — на скошенных полях золотистая соломка, по тропинке, которая тянет-ся среди полей, я бегу из деревни в сторону дороги, ведущей к горам, туда, где дорога внезапно прерывается и заходит в лес, где в тени деревьев меня ждет Марина. Неужели можно когда-либо забыть ее, стройную и гордую, забыть ее ясные глаза, когда она смотрит на тебя, и в этих синих лучистых глазах блестит такая доверчивость, что сердце невольно начинает биться чаще. Наконец, забыть ее ало-красные губы, белоснежные зубы, когда она, искоса глядя на тебя, закинув голову, смеется.

По скошенным полям я шел к Марине. Опаздывал, очень торо-пился, пот лился по лицу, сердце билось часто. Шел в последний раз: в этот день Марина уезжала из нашего села. Отец Алвард уже договорился с водителем Балабеком.

шел к Марине и еле сдерживался, чтобы не заплакать, потому что больше не увижу Марину, не буду гулять с ней в полутемных

лесах, лунными вечерами не будем сидеть рядом на оставшихся

зимы бревнах, а вокруг нас — монотонные песни сверчков в глубо-кой и абсолютной тишине села. Почти месяц около полудня я остав-лял работу, уходил к ней, и председатель колхоза Габриел Балаян говорил, что не даст мне рекомендацию для поступления в институт. Но в то время меня ничего не интересовало, только бы пойти к Ма-рине, вместе бродить по нашим полям, в наших лесах.

Да, в этот день я в последний раз шел к Марине. Она поступила

какой-то техникум, хотела пораньше уехать, а я, хоть и окончил среднюю школу, должен был еще два года проработать в колхозе, приобрести двухгодичный трудовой стаж, чтобы потом идти учиться, потому что в те годы без производственного стажа и рекомендаций

институт не принимали.

Скошенные поля закончились. Где-то близко беззаботно за-ливались птицы, печально звала кукушка. Я быстро перешел холм

верховьях села и чуть позже был уже у Марины. Она сидела под буковым деревом на бугорке, обняв руками коленки, ждала меня.

— Я опоздал, да? — сказал я и сел возле Марины на зеленую траву, глядя вверх между листьями деревьев на синеватое небо, по кото-рому очень высоко, чуть касаясь небесной синевы, плыли пряди облаков.

— Не опоздал, я тоже недавно пришла, — улыбаясь, сказала Ма-рина, — опять сбежал?

Белоснежные зубы Марины были ослепительны.

— Да, в последний раз, — сказал я, с болью думая о том, что это действительно было в последний раз, ведь Марина сегодня вечером уезжает из нашего села.

Марина вновь улыбнулась, потом встала с места, сказав:

— Пошли!

— Куда? — спросил я, повернувшись в ее сторону, потом сказал: — Пойдем, пропадем в наших лесах, горах, полях и ущельях, — мой голос неожиданно задрожал, — только не уезжай отсюда.

Марина долго, пристально смотрела на меня, как тогда, когда я

первый раз провожал ее из кино домой вместе с Алвард. Ничего не говорила, не улыбалась, смотрела, а потом сказала:

— Пошли. Хочу попрощаться со всеми этими местами, где мы бывали, с лесами, полями, горами. Кто знает, буду ли я еще когда-нибудь здесь? — Немного помолчав, она сказала: — Какая-то грусть

одолевает душу, когда расстаешься с местами, ставшими как-то уже родными, думая, что больше никогда не вернешься туда.

Мы вышли из-под густой тени деревьев, пошли по дороге, ве-дущей в горы. Марина в том же наряде пламенно-красного цвета,

в котором была в клубе. На кофте две пуговицы были расстегнуты и каждый раз, когда она наклонялась сорвать по дороге цветок, или потом, на поляне Джангира, когда поднимала руку, чтобы сорвать ежевику, я невольно видел ее смуглые, налившиеся груди

темными сосками, напоминающими лесную земляничку, и это магически действовало на меня. Голова кружилась, сердце бешено билось, душа наполнялась каким-то непонятным сладострастным теплом.

Весь мир знал о том, что я в последний раз шел так близко ря-дом с Мариной, вдыхал ее дурманящий девичий аромат, деревья спокойно и грустно качали макушками, шелестели, дрожали листья, грустно пели птицы, то умолкали, прислушиваясь, то опять пели.

Весь мир знал о том, что я люблю Марину, и только она, Марина, не знала об этом, потому что я ей ничего не говорил. Правда, мы

ней бродили в наших ущельях, ходили по нашим полям, я ей по-казывал красивые места нашего села, с высоты Сарнатана смотрели на заснеженные вершины Мрав-сара. В лунные вечера с Мариной сидели в глубине яблоневого сада близ ущелья, говорили на тысячи тем, но Марина не знала, что с того дня, как я увидел ее с Алвард,

того самого дня коротал бессонные ночи, неустанно думая о ней, произносил ее имя, мечтая о ней.

И, сам не знаю, почему, я вдруг неожиданно сказал:

— Ты будешь помнить меня, Марина, там, в Сумгаите?

Марина посмотрела на меня с грустной улыбкой, потом сказала:

— А ты сам будешь меня вспоминать? Не забудешь?

— Никогда не забуду, навек запомню, — быстро сказал я, — буду помнить, буду бродить по тем местам, где мы бывали вместе, и вспо-минать тебя.

Глядя на нее сбоку, я мысленно говорил ей: «Во сне приходишь часто ты ко мне, ты стала восхитительной мечтой, ведь перед сном я помню о тебе, твой образ дорогой всегда со мной».

— И я буду помнить, — сказала Марина с опозданием и замолчала.

Впереди показался родник Гырма-ахпюр. Уже было слышно журчание воды.

— Я тоже буду помнить, — снова заговорила Марина. — Подру-гам расскажу о тебе. Они не поверят, что здесь, далеко в этих горах,

кем-то дружила. В лесах, в горах. Не поверят.

— Почему? Почему не поверят?

— Не знаю, — пожала плечами Марина, — потому что я ни с од-ним парнем не дружу, — хитро улыбаясь, добавила Марина.

— Ни с кем? — спросил я и был безмерно этому рад.

— К чему это? Что, допрашиваешь? — сузив глаза и снова улыба-ясь алыми губами, сказала Марина.

— Просто так, — улыбнулся я.

— Не скажу, — сказала Марина, убирая волосы со лба. — Не все можно рассказывать. Вернее, не все возможно рассказать.

Дошли до родника Гырма-ахпюр, сели на замшелые камни. Ма-рина долго смотрела на воду, впустую льющуюся в канаву, на раз-ноцветных бабочек, порхающих над водой, потом тихо, с грустью сказала:

— Прощай, родной родник! Сколько людей прошло мимо тебя… Ты среди них запомнишь меня? — она замолчала на миг, потом тем же грустным голосом сказала: — Есть такие бабочки, которые живут один день. Бабочка с золотыми крылышками про-жила целый день, но этот день был хмурый, шли дожди. Не было солнца, не было песен птиц. День прошел, и бабочка с золотыми крылышками ничего не увидела, не узнала, что дни бывают еще

солнечные, мир бывает полон звонких голосов. Так прожила свою коротенькую жизнь маленькая бабочка с золотыми крылыш-ками. — Марина посмотрела на меня и улыбнулась, и ее улыбка тоже была грустной.

Потом мы снова гуляли по дорогам, ведущим в горы. Дорога иногда выходила на лужайки и снова заходила в лес. Мы с лужаек оглядывались назад, там, далеко, по ту сторону лесов, на полях, буд-то грустили одинокие стога, виднелось село. А мы шли на поляну Джангира, где бывает самая лучшая ежевика. Шли в последний раз есть ежевику и оттуда смотреть на наше село Хндзахут, окутанное летней дымкой.

Марина шла за мной. Я повернулся к ней, остановился:

— Ты не устала? — спросил я.

— Устала, — жеманно произнесла Марина и надула красивые губ-ки, — еще долго идти?

— Остался один овражек, пройдем его и дойдем, — ответил я. — Хочешь, вернемся?

— Нет, не хочу, дай руку.

Держась за руки, мы с Мариной шли через прохладный лес.

— В следующем году, когда приедешь, вряд ли устанешь, — ска-зал я. — В этом году впервые, с непривычки, поэтому устаешь.

— В следующем году не приеду, — в глубокой тишине леса звон-ким голосом сказала Марина, — что здесь есть?

— Тебе не нравится наше село? — слегка обидевшись, сказал я.

— Не знаю, — Марина молчала. Потом, когда снова заходили

лес, сказала: — Нравится. Вначале не нравилось. Потом начало нравиться. После того, как встретила тебя.

Последние слова она сказала подчеркнуто. Я пристально посмо-трел ей в глаза, они хитро улыбались. Мои пальцы, независимо от меня, сжали нежную до прозрачности белую руку Марины. Я спросил:

— А Апрес кем вам приходится?

— Кто такой Апрес?

— Апреса не знаешь? — улыбнулся я. — Апреса с почты знает весь район. Отец Алвард. В райцентре был конкурс врунов, он занял первое место.

— Аа, — поняла Марина и тоже улыбнулась. — От трели птиц и запаха лесной сырости я потеряла голову… Его сын у нас, в Сум-гаите, живет.

— Моя сестра тоже там живет, работает на каучуковом заводе.

— Правда? — посмотрев на меня, Марина продолжила: — Мы приходимся какими-то дальними родственниками. Кроме того, его сын попал в больницу, оперировали. Моя мама же в больнице ра-ботает медсестрой, она ему очень помогла. Когда выписался, часто ходил к нам домой. Отец его, то есть дядя Апрес, приехал в Сумгаит. Когда возвращался в село, мама меня тоже с ним отправила. Дядя Апрес сам предложил, и я, конечно, была не против. Ведь нужен же был повод увидеть тебя, — она, конечно, шутила.

— А отец? — осторожно спросил я, — у тебя нет отца?

— Нет, — после небольшой паузы озабоченно сказала Мари-на. Потом добавила: — Разошелся с нами, в другом городе живет. В Средней Азии. Женился, от новой жены имеет дочь. — Она опять

ненадолго замолчала, потом сказала: — Я, моя мама и брат Валерий.

Брат в этом году пойдет в первый класс.

Шли молча. Дорогу с визгом перелетали красивые зяблики.

— Но больше сюда не приеду, — вдруг заявила Марина.

— Но почему? — быстро спросил я. — Ведь ты же говоришь, что наше село тебе нравится?

— Все равно, не приеду. Ты не нравишься его жене, — улыбаясь, добавила Марина.

— Я? — удивился я.

— Говорит, что ты в нем нашла?

—Аты?

— А я смеюсь. Говорит, в селе все про тебя говорят, зачем с ним ходишь по лесам? — Марина посмотрела на меня таинственно улы-бающимися глазами.

не сказал Марине, что мой отец тоже упрекнул меня, не сказал, что он утром поругался со мной. А он действительно поругался. «Что ты привязался к этой девушке, — сказал мне утром отец, — твои то-варищи в день по два трудодня зарабатывают, а ты бесцельно шля-ешься по лесам». Я думал об этом, а Марине сказал совсем другое:

— Приезжай в следующем году к нам, останешься у нас.

Марина искоса посмотрела, покачала головой:

— Не приеду, — сказала она с легким движением головы, а потом добавила: — Твой отец возчик?

— Да, — сказал я, явно краснея, — а что?

— Ничего, я просто так сказала, — она помолчала немножко, за-тем продолжила: — Я сегодня видела его.

Я вмиг представил обросшее лицо отца, резиновые изношенные трехи*, клетчатую старую рубашку, спадающую до колен, вспомнил брюки с тысячью заплаток на них, мгновенно вспомнил и спросил, вспотев и покраснев:

— Где?

— До твоего прихода сидела под деревьями, он проехал на арбе, груженной сеном. Меня не видел.

Мы молчали. Я по-прежнему шел впереди, дорога сузилась, оста-лась только тропинка, а вокруг нас снова щебетали птицы, печально

надрывно с перерывами куковала кукушка в лесной глуши. Лес закончился, мы вышли на поляну Джангира. На прошлой неделе мы были там, но сейчас ежевика была более спелая, ее было много. Длинненькая и сладкая, она бывает только здесь. Поели ежевики, сели на зеленой траве. Бесконечно приятно было смотреть издале-ка на наше село Хндзахут, затерявшееся в молочном тумане, потом снова ели ежевику.

* Трехи — деревенская обувь, в основном из шкур свиней или коров (арм.).

Родниковой холодной водой, от которой мои пальцы чуть не за-мерзли, я отмыл посиневшие от черной ягоды руки Марины. Мари-на без конца смеялась, потому что вода была слишком холодной, а я не отпускал ее руку, и моя рука дрожала, когда я опускал ее в воду

растирал губы Марины. Дыхание Марины было теплым, она смея-лась прикрытыми губками, вроде попыталась бежать, снова покорно остановилась, а я хотел, чтоб это мгновение задержалось, и сердце мое замерло. Потом Марина, смеясь, убежала, роскошные волосы рассыпались по ее плечам.

Солнце уже дошло до покрытой густыми лесами горы Кхнахач

зашло за тучи, дремавшие на горе.

— Солнце уже заходит, — чуть издалека сказала Марина, — пош-ли домой.

— Солнце ждет нас, — сказал я. — В нашей деревне солнце умное. Обратная дорога проходила через ущелья, мимо речки Барак-

джур. Я сплел венок из полевых цветов, украсив им голову Марины,

вместе с восхитительным девичьим ароматом от нее стал исходить аромат цветов.

Вдруг в лесу стало темно, верхушки деревьев закачались от силь-ного ветра. Птицы перестали петь. Друг за другом, рассекая воздух, над лесами разрывались молнии. Приближался дождь. Село было еще далеко, нужно было скорее перейти реку, потому что сзади, над высокой горой Кахнахач, небо потемнело до черноты, там уже шел дождь. Он шел над горами и ущельями в сторону села. «Скоро река станет полноводной», — подумал я. Мы с Мариной, держась за руки, бежали через сумрачный качающийся лес, и, как только перешли через реку, нас настиг проливной дождь. Зашли под одно случайное дерево, здесь было надежно, я посмотрел наверх и, взяв Марину за руки, выбежал из-под дерева, потому что это был высокий вековой дуб, а у нас известно всем, что молния поражает именно дубы.

Побежали обратно по узкой дороге, ведущей в село, бежали, про-мокнув. Я искал взглядом буковое дерево или граб, наконец, нашел граб. Но мы уже промокли, я хотел снять рубашку и накинуть на плечи Марины, но она не дала: «Мне не холодно», сказала она, но ежилась, прижимаясь к стволу дерева. Я левой рукой обнял ее, она прижалась ко мне, спадающие, как водопад, волосы касались мое-го лица, волосы источали приятный аромат, а ее мокрое тело было хрупким и теплым. Я хотел сказать ей про свою любовь, хотел ска-зать: что бы ни произошло, я буду любить ее всегда, но не осмели-вался, губами осторожно и нежно касаясь ее волос…

дождь все шумел, дождевая вода несла по тропинке ворох листьев, молния сверкала, на короткое мгновение освещая потем-невший лес. Промокшее тело Марины источало тепло, а в глубоком ущелье завывала река.

— А если вдруг мы останемся здесь? — пугливо сказала Марина.

— Не останемся. Сильный дождь быстро прекращается, скоро перестанет.

Потом я взял руку Марины и сказал:

— Давай погадаю.

— Давай, — сказала Марина.

раскрыл ее ладонь, смотрел долго, якобы думал, гадать вроде трудно.

— Впереди счастливая жизнь, так видно. Муж будет тебя лю-бить, — сказал я. — Муж будет тебя безмерно любить, все время бу-дет любить, — шептал я с закрытыми глазами. — День и ночь будет любить и ревновать, потому что, где есть большая любовь, там есть

большая ревность, безумно будет любить.

— Только одного буду любить? — глядя на меня хитро улыбающи-мися глазами, спросила Марина.

— Как? — не понял я.

— Только одного? — с той же хитрой улыбкой в искрящихся гла-зах переспросила Марина. — Только одного буду любить — и боль-ше никого?

— Конечно, — поняв, наконец, ответил я, — только одного и…

— А меня? — перебила Марина, — Меня сколько человек будут любить?

— Только один, — не совсем уверенно сказал я, глядя на белую руку Марины, — вот, смотри.

— Ты неправильно гадаешь, — Марина взъерошила мои во-лосы, выбежала из-под дерева, встала на тропинке, протоптанной

животными и людьми, под веткой граба, протянутой, как лапа. — Неправильно говоришь, — повторила она, — двоих я уже знаю.

— Как? — тревожно замерев, произнес я.

— Не скажу, — смеясь, сказала Марина, потом, увидев, как вдруг упало мое настроение, подошла и встала возле меня. Ничего не го-ворила, даже не смеялась. Молча смотрела, а потом сказала: — Не обижайся.

Марина села у моих ног на изумрудный замшелый камень, обняв свои гладкие колени, посидела несколько минут и, не глядя на меня, тихонько сказала:

— Есть один, Степаном зовут. В этом году окончил институт. До того как получить новую квартиру, жил в нашем дворе. Я даже не знаю, чего больше к нему испытываю — ненависти или любви. Ты не обижайся.

— Не обижаюсь, — просто так сказал я, еле сдерживая волне-ние. — Почему я должен обижаться?

Дождь прекратился. Мокрые листья поблескивали в последних лучах солнца, из ущелий, как дым, поднимались клубы пара, а небо было такое ясное. В начале села, где заканчивался лес, вернее, через пару шагов он должен был закончиться, Марина свернула с дороги

пошла по тропинке, я молча пошел за ней. Чуть пройдя, она по-вернулась ко мне, лицо ее горело. Вокруг стояла тишина, за дере-вьями вдалеке виднелись синеватое небо и все наше село с полями, горами, которые поднимались до самого неба.

— У счастья нет завтрашнего дня, — сказала Марина, — оно не имеет и вчерашнего дня, оно совершенно не хочет вспоминать про-шлое, не думает о завтрашнем дне, оно имеет только настоящее,

не то что день, а час, мгновение. Давай попрощаемся, — изме-нившимся голосом, краснея, добавила Марина, пальцами убирая волосы назад.

смотрел в ее крупные красивые глаза, которые излучали свет, на ее губы, которые пылали, как пламя, не смог оторвать взгляда от нее.

— Ты что смотришь так отрешенно? — снова заговорила Мари-на, спокойно и нежно касаясь пальцами моего лица. — Ты любишь меня. Я это вижу. Я также тебя не забуду, потому что у тебя непо-рочная душа. Я даже не знаю, как ты с таким сердцем сможешь про-жить в этом мире.

все еще смотрел в ее глаза с синеватым блеском, на ее темно-красные полные губы, груди, которые в этот миг напоминали спя-щих голубей. Да, никак не мог оторвать взгляда от нее. Вокруг нас были только темнеющий лес и шелестящая тишина. Марина, оки-нув меня растерянным взглядом, привычным движением откинула назад волосы, которые снова рассыпались по плечам, глухо и тепло рассмеявшись, сказала:

— Знаешь, как нужно девушку любить?

смотрел на нее восторженно, не произнося ни слова.

— Ты не знаешь, как нужно любить девушку? — повторно спроси-ла она, вместе с тем неожиданно и медленно расстегивая пуговицы на моей клетчатой рубашке. — Девушку так нужно любить, чтоб у нее даже мысль не промелькнула, что кто-то ее может любить сильнее.

Проводя длинными пальцами правой руки по моей груди, от чего чуть не остановилось мое дыхание, Марина с тем же зардевшимся лицом капризно улыбнулась и резким движением обняла меня, упругими торчащими грудями прижалась к моей груди. От этого потрясающего душу сладкого сближения у меня закружилась голо-ва, от волнения будто остановилось дыхание, в ласке, в блаженстве сумасшедшей мелодии крови мое сердце беспорядочно стучало, готовое выскочить из грудной клетки.

— Если вспомнишь меня когда-нибудь, — слабеющим нежным голосом прошептала Марина, — этот миг также запомни.

Затем мои колени почувствовали колени Марины, руки — хрупкое тело, а губы… мои губы почувствовали щемящую боль от волнующе-нежного прикосновения губ Марины. Ее руки нежно обнимали меня под моей рубашкой. Нежные пальцы постоянно ласкали мои плечи. Казалось, еще мгновение — и я потеряю рас-судок, не смогу устоять проявлениям моих чувств.

Марина целовалась медленно и томно, как во сне, одновременно

ее прерывистыми стонами и теплым дыханием я почувствовал сла-дострастное тепло ее шероховатого языка. Этот поцелуй, сводящий

ума, длился долго, после чего Марина резко отошла и в полуобороте от меня дрожащими пальцами стала застегивать пуговицы на блузке.

— Марина, — угасающим шепотом произнес я.

— Ничего не говори, — покачала головой Марина, — ты этого хотел. — Глядя на меня сбоку, она, взволнованно улыбнувшись, сказала: — А может, не только этого?

Над лесом стремительно промчался ветер, лес зашумел, закачался, где-то с дерева упала сухая ветка.

— Марина.

— Прошу, — Марина приложила к моим губам пальцы, источа-ющие аромат цветов, — прошу, больше ничего говорить не нужно.

теперь пошли.

Растерявшись от произошедшего, я стал невменяем, ноги не слу-шались меня.

Где-то не так далеко, переходя на пение, переливались лесные пташки, вдали над лужайками растворялась радуга, а солнце уже садилось.

родника Бахчут маленькие девочки с веночками из цветов на головах обливали друг друга водой и громко смеялись. Увидев нас, замолкли, потом о чем-то тихо заговорили, посматривая в нашу сторону.

— Про нас говорят, — сказала Марина, когда мы прошли родник.

— Пусть говорят, — беззаботно произнес я.

Марина искоса посмотрела на меня и улыбнулась слегка припух-шими от долгого поцелуя губами.

— Все равно я уезжаю, — сказала она. — Это ты бойся, после это-го ни одна девушка не захочет с тобой встречаться.

— Мне никто не нужен, — сказал я с замиранием сердца, снова вспоминая и переживая все то, что произошло там, в полутемном придорожном лесочке.

Марина уезжала на грузовике в областной центр, а оттуда на ав-тобусе прямо в Сумгаит. Машина наполовину была загружена дро-вами, на дрова набросали солому, на солому сели Марина и завуч нашей школы Аракелян (его жена была больна, и завуч вез ее в об-ластную больницу). В деревне о нем говорили, что вроде нет такого дня, чтоб он не избивал жену.

Марина сверху, из кузова, смотрела на меня и душевно улыбалась.

— Уезжаешь? — тихо, с грустью произнес я.

— Да, — тихо, любезно сказала Марина. — Уезжаю. Стемнело. В темноте грустно блестели глаза Марины.

— Ты расстроена, Марина? — помолчав, спросил я. — Тебе груст-но, что уезжаешь из нашего села?

— И да, и нет, — она помолчала чуть, затем продолжила: — Ты же не обижаешься на мои слова?

— Не обижаюсь, — подавленным голосом сказал я.

смотрел на Марину, не находя, что сказать. Долго смотрел, по-том пробормотал:

— Почему должен обижаться?

Все стояли справа от машины, что-то говорили завучу и его жене, которая сидела в кабине грузовика. Алвард, стоя у грузовика, смо-трела то на меня, то на Марину. И почему-то не решалась что-либо сказать. Отца стеснялась, наверное.

— Матери от меня передай привет, — говорил врун Апрес. — Ска-жешь, что хорошо за тобой смотрели. Скажи: дядя Апрес говорит, что больше всего на свете не любит, когда врут. Скажи: дядя Апрес приглашает, я люблю говорить в лицо, если я что-то сказал, значит, все сказанное будет сделано. На будущий год пусть приезжает, ты тоже приезжай, если хочешь.

Марина безразлично кивала головой. Я стоял слева от машины, опираясь на борт, и смотрел на Марину.

В конторе писали путевку для Балабека, он вышел оттуда, по-русски сказал «поехали», подмигнул мне: «Ты тоже едешь?» и, уда-рив ногой по покрышке машины, сел в кабину.

— Я тоже еду, — сказал я Марине, воодушевленный внезапной мыслью. — Хочешь, я тебя провожу?

— Нет, не нужно, — Марина положила свою руку на мою, ее рука была теплая. — Не езжай, прошу.

Но она хотела, чтоб до областного центра я поехал с ней — я это почувствовал. Машина уже тронулась, я поставил ногу на шину

при движении машины прыгнул в кузов, сел рядом с Мариной, плечом прикасаясь к ее теплой руке.

— Еду, — дрожащим голосом сказал я, — до Степанакерта поеду

тобой.

— Спасибо, — прильнув ко мне, по-русски прошептала Марина, она шепнула так близко, что от ее дыхания по моему телу пробежала какая-то теплая сумасшедшая волна.

Завуч только заметил, что я тоже в кузове.

— Ты тоже едешь? — через плечо безразлично бросил он.

— Да, еду к дяде домой, — придумал я.

Была лунная ночь. Ясная, чистая ночь. В синем звездном небе спокойно плыла луна, а когда заезжали в лес, луны не было видно, мы ехали по темной лесной дороге. Свет от фар машины прыгал по деревьям, по холмам, казалось, они ищут и находят дорогу.

Завуч часто поворачивался к кабине и спрашивал: «Как ты себя чувствуешь?» Наверное, он ее избил и боится, что, если случится что-нибудь, его обвинят.

свете фар на дороге показывались зайчики, ошеломленные от света, они прыгали в разные стороны и терялись в темноте на обо-чине дороги. Был сказочный вечер. Проехали маленькие деревни Тхкот и Кичан. Звезды сверкали в фиолетовой глубине неба, луна, держа путь в вечном своем направлении, сверху, над горами и уще-льями, шла с нами. Грузовик плыл вперед, и время от времени в глу-боких ущельях и темных теснинах раздавался дребезжащий звук шин. Когда переезжали через реку Хачен, я посмотрел вниз и увидел, как под луной блестела вода, мокрые речные камни сверкали, и здесь,

Хаченском ущелье, воздух был холодным, пронизывающим.

— Тебе не холодно? — тихо, очень тихо сказал я Марине. Она была для меня самой родной в мире, во всем мире самой близкой,

которой я сегодня расстаюсь.

— Нет, — снова прильнув ко мне, прошептала Марина, — а тебе?

посмотрел на нее. Если б было… если б было так, чтобы в ку-зове мы были одни, я говорил бы ей прощальные слова, целовал ее теплые губы. Но это было невозможно.

до областного центра оставалась половина пути, вдали в ноч-ной мгле виднелись деревни Арачадзор и Аяд, а наше село было не видно, оно осталось по ту сторону лесов и гор. Я ласково гладил руку Марины, иногда ее волосы касались моих губ, от них исходил восхи-тительный аромат. В уме я ругал нашего завуча, который навострил свои длинные уши и слушал нас, притворяясь, что его внимание

другом месте, вроде не слышит нас. Я в уме его ругал, а он вдруг повернулся ко мне и сказал:

— Как твои дела?

— Ничего, — сказал я.

— Работаешь?

Будто не знает, что из числа выпускников я создал производ-ственную бригаду. Очень хорошо знает.

— Да, работаю, — сказал я, — конечно.

— Похвально, работа — дело чести и славы, — он чуть помолчал. В лесу кричала сова, внизу бурлила, шумела река Хачен. Машина

проехала небольшую выбоину, потом начала подъем и мотор будто заплакал.

— Ты пойдешь в институт? — громко спросил завуч.

— Не знаю, — сказал я, — посмотрим.

— Как это «не знаю»? — не отставал он. — Школу окончил и не знаешь, что будешь делать?

— Два года должен отработать. По новому закону нужно иметь двухгодичный трудовой стаж, чтобы поступить в институт…

— Да, правда, я забыл, правильно говоришь, молодец, — с лож-ным дружелюбием сказал наш завуч, — не обязательно же, чтобы все поступали. Ты хорошо учился, выбери какую-нибудь профессию, оставайся в селе, пиши в газеты заметки, гонорары получишь.

«А твоя дочь Асмик почему не осталась в селе? — сказал я в уме завучу. — С тройками еле окончила школу и теперь учится в уни-верситете. По знакомству да за деньги в университет поступила, а ее полуграмотный и хитрый отец, то есть ты, мне говоришь “не обяза-тельно, чтобы все поступали”».

— Трактористом стану, — грубо сказал я, — или помощником на тракторе, или животноводом, шофером, звеньевым, кем-нибудь стану, да… Вы не думайте… Как Асмик, стипендию хотя бы получает?

Вроде не услышав, он вытянул шею в сторону кабины и спросил жену: «Как ты сейчас себя чувствуешь?»

мысленно ругал его, я так хотел поговорить с Мариной, я хотел сейчас, в эту минуту, сказать ей обо всем. Столько нужно сказать, но было невозможно!

Выехали уже на шоссе, теперь машина ехала еще быстрее, впере-ди, под горами, виднелись огни Степанакерта. Чем ближе мы подъ-езжали к областному центру, тем я становился грустнее. И сердце мое стучало часто. «Неужели не даст своего адреса?» — думал я

Марине, хотел попросить у нее, но не решался. Через несколько минуть въедем в город, через несколько минут будет поздно гово-рить. Набрался смелости и, не глядя на Марину, сказал:

— Дай мне свой адрес, Марина.

Марина покачала головой.

— Дай адрес, прошу, — сказал я. — Не буду писать, ничего не буду писать. Не бойся, дай адрес, приеду через десять лет, — дрожащим голосом сказал я. — Не знаю, один раз приеду, чтоб увидеть тебя. Домой не приду, издалека, не бойся, Марина.

Марина снова помотала головой.

— Хотя бы скажи, в какой техникум поступила, приеду, найду тебя.

— Не проси, — Марина закрыла лицо руками. — Не могу, — про-шептала она, — не могу, прости! — Она посмотрела на меня глазами, полными слез. — Зачем, зачем я приехала сюда? — снова прошепта-ла, помотала головой, вновь закрывая лицо руками. — Лучше бы не приезжала, не встретились бы.

— Где ты сойдешь? — не поворачиваясь ко мне, спросил завуч.

— Около автовокзала, — не раздумывая, ответил я.

Машина уже въехала в город, автовокзал был в самом начале города, а этот сумасшедший Балабек ехал очень быстро. Завуч постучал по кабине:

— Остановись, выходят, — громко сказал он, ежась от ветра, по-том повернулся и о чем-то заговорил с женой. Я медленно сполз

кузова, взял руку Марины и встал.

— Дай твой адрес, Марина, — попросил я, — хочу приехать, тебя увидеть, хочу поговорить с тобой, Марина.

Марина попробовала улыбнуться:

— Прощай, — с грустью сказала она, — спасибо за все. Помни нашу последнюю встречу в лесу.

— Езжай, — сказал завуч.

не отпустил руки Марины, я провел ее рукой по моим губам, не решаясь поцеловать, вместе с машиной пошел быстро, немного про-бежал и выпустил руку Марины. Я встал посреди улицы, а машина двигалась вперед. Марина продолжала смотреть в мою сторону и на прощание махала рукой. Издалека мне не видно было ее лица, я не знал, улыбается она или плачет.

Задние красные лампочки грузовика зажигались и гасли, будто дразнили. Потом грузовик стал уменьшаться, пока его совсем стало не видно.

дяде я не пошел, бесцельно бродил по пустым улицам малень-кого города. Устав, около получаса просидел на автовокзале,

полчаса — на телеграфе, снова побродил по городу. Дежурные ми-лиционеры подозрительно смотрели в мою сторону. Потом пошел

городской парк, сел в глубине его под вековыми липами, вокруг была тишина. Я все время думал о Марине. Стало холодно, я руками закрыл лицо, так было лучше, мое дыхание меня согревало, и я снова думал о Марине. В легкой тишине деревья вокруг качались плавно, не шелестя, а я беседовал с Мариной. «Прощай, Марина, — говорил я, — прощай, любимая, мы больше не встретимся, прощай».

себя чувствовал бесконечно жалким и одиноким, отвергну-тым и беспомощным, хотел, чтоб весь мир меня пожалел, все пожалели.

На следующий день, меняя несколько попутных грузовиков, до-брался до села. Опустел наш Хндзахут без Марины. В ущелье при-тихли птицы. Для кого они должны были петь, если Марины нет? В селе было пусто, как в моем сердце: ни звука, ни голоса, только пчелы гудели на огороде у дома… «Марина, моя Марина, — шептал я, — зачем ты приехала в наше село, зачем я увидел тебя? Скажи, как теперь я должен жить без тебя, Марина, неужели это возможно?» Нет, невозможно. Стало невозможным. Я продолжал думать о ней,

даже если старался не думать — не получалось. Ее облик стоял перед моими глазами, ее грустные глаза улыбались мне, а голос, бархатный голос Марины, перейдя в мелодию, звучал в моей душе. И этот миг прощания в глубине леса…

конце сентября я сказал матери, что еду в Сумгаит. Мать за-плакала, отец упрекнул меня, но все это было бесполезно, мне уже было тяжело жить без Марины. С большим трудом взял у Алвард адрес Марины, узнал, в какой техникум она поступила, с помощью Сократа, работника паспортного стола районного отделения мили-ции, получил паспорт и через два дня поезд вез меня в город, к ней… Это было счастливое путешествие. И сейчас, через много лет, с вол-нением вспоминаю, как скользил поезд во мраке, иногда свистел пронзительно и грустно, будто звал Марину.

Мне казалось, что Марина будет бесконечно рада, внезапно уви-дев меня, казалось, от счастья заблестят ее глаза, но каковы были мои удивление и разочарование, когда она, увидев меня во дворе торгового техникума, взглянула испуганно, оставила меня стоять под деревом и вместе с подругами, сев в трамвай, уехала. Я стоял во дворе техникума, безнадежно расстроенный, не зная, что делать.

По ту сторону трамвайной линии было море. Его не было видно, но порою легкий ветер доносил шум волны и запах рыбы… Я зашагал

морю и до позднего вечера бродил по берегу, смотрел, как далеко в море медленно плыли рыболовные суда, поблескивая в последних лучах вечернего солнца.

Море постепенно темнело, потом стало черным. Я пошел к Ма-рине домой, не надеясь ее встретить. Днем я был возле их дома, во дворе спросил у маленьких мальчиков, игравших в футбол, которая их квартира, и они показали.

Здание было одноэтажным, вытянутым в длину, крыша, покрытая киром, с узкими окнами. Их квартиру нашел сразу, слева от входа четвертое окно было их. Свет в комнате горел. «Наверное, Марина дома», — подумал я и встал в темноте, не смея идти вперед. Долго гу-лял по двору, иногда прячась, когда кто-нибудь выходил из подъезда

ведром в руках, чтобы набрать воды из колонки во дворе. Посмо-трел вокруг, чтобы никого не было, и, почти касаясь стены, тихонько подошел к Марининому окну и сквозь занавески заглянул вовнутрь.

Марина стояла с каким-то парнем посреди комнаты, парень о чем-то ей говорил, о чем именно, было непонятно, а Марина смо-трела на него и ничего не говорила, только улыбалась. «Есть один, Степаном зовут, в этом году окончил институт», — моментально вспомнил слова Марины, и сердце мое будто остановилось. Неуже-ли это он?

Низкорослый, черненький, подвижный, в модном синем батни-ке, парень продолжал говорить, потом положил руку на плечо Ма-рины. Марина снова улыбалась. Сам не знаю, как это получилось, я быстро постучал в окно. Парень повернулся в сторону окна, но он не мог меня видеть: на улице было темно, а он стоял в светлой ком-нате. Я увидел, как Марина испуганно оглянулась, и быстро отошел от окна. «Это он, Степан. Она другого любит».

Захотелось кричать на весь этот незнакомый город. И не знаю, зачем, я зашагал к морю. Но чей-то голос меня остановил. Это был голос Марины, она бежала ко мне, и ее распущенные волосы раз-вевались на ветру.

— Пошли, — добежав до меня, сказала она, задыхаясь. — Пойдем отсюда! — Она быстро взяла меня за руку, и мы побежали по темной улице. — Я тебе все объясню, — сказала Марина угасающим шепо-том. — Я тебе все объясню.

Мы пересекли две улицы, пробежали еще, я не знал, куда мы идем. Марина иногда оглядывалась, мы пробежали еще два кварта-ла. Впереди был Приморский парк.

— А теперь рассказывай, — неожиданно повернувшись ко мне

прижав голову к моей груди, сказала Марина, — я ждала тебя. После того как тебя сегодня увидела, я долго плакала дома.

— А почему ты не заговорила со мной там, во дворе техникума?

— Потому что его сестра была там.

— Чья сестра?

— Я о нем тебе говорила. Сестра Степана. Помнишь? Неужели забыл?

— Это он был у вас дома?

— Да. Они раньше жили в нашем дворе, об этом я тоже говорила тебе, потом получили новую квартиру. Отец его директор нашего техникума.

— А что он делал у вас дома? — задыхаясь от ревности, спросил я нетерпеливо.

— Он часто к нам приходит. Мама тоже знает. Все знают. Он лю-бит меня.

— А ты? — у меня почти остановилось дыхание.

— А я нет, — всем телом прижимаясь ко мне, прошептала Мари-на. — После того как я познакомилась с тобой, узнала тебя, невоз-можно кого-либо любить, Ваграм. Он самодовольный, высокомер-ный, чванливый, наглый. Ты не такой, как он. Он сегодня пришел сказать мне, что отец купил ему машину, а я все время думала

тебе.

Вокруг нежно качались молодые тополя.

— Неужели это не сон, Марина? — шептал я, несмело целуя ее волосы.

— Нет, не сон, — так же шепотом сказала Марина. — Ты и сам видишь, что не сон. Вот я возле тебя, я твоя.

не дал, чтоб затихли последние звуки на ее губах, поцеловал ее упрямые теплые губы, говорил ей возбужденно какие-то слова, на губах чувствуя ее поцелуи и слезы.

— Я боюсь за тебя, — говорила Марина, — у него много друзей, поэтому я не дала тебе свой адрес и поэтому не хотела говорить с то-бой сегодня. Знаешь, у него есть разряд по боксу, я боюсь за тебя.

— Будь спокойна, Марина, — говорил я, сжимая в своих объятиях

хрупкое тело и вдыхая аромат ее губ, подобный запаху только что раскрывшейся розы. — Ты не переживай, Марина, мне никто ниче-го не сможет сделать, я люблю тебя, Марина.

Над нашими головами качались тополя, они будто говорили, да, сладострастные поцелуи ее пламенных губ и есть слова признания в любви!

сегодня хочу вспомнить подробно те далекие безвозвратно ушедшие дни, но внутренний голос как будто говорит мне тихонько: не вспоминай живописные моменты твоей юности, ибо то, что ты оставил там давно, больше не найдешь, и места там уже не живопис-ные, и ты уже не тот юноша.

Не вспоминай? Неужели это возможно, неужели возможно за-быть ту лунную ночь, когда мы гуляли в опустевшем парке, потом я проводил ее домой?! Ее мать в этот день дежурила в больнице, ее не было дома, но свет в квартире еще горел. Младший брат Марины в одежде уснул на диване, а дверь была открыта настежь.

— Дверь даже не закрыл, — глядя на меня, как-то виновато улыб-нулась Марина, потом сказала: — Он нас не простит.

— Еще лучше, — сказал я, — даже приятно, что есть тот, кто будет постоянно думать о нас.

— Он нас не простит! — снова сказала Марина озабоченно, а по-том засмеялась. — Но мне все равно, — добавила она, с лучезарной улыбкой глядя на меня.

стоял в прихожей, не решаясь войти в комнату, где, лежа на диване, заснул младший брат Марины.

— Но мне все равно, — сказала Марина и выключила свет в при-хожей, — потому что я люблю тебя, — шепотом сказала она, — по-тому что ты тоже любишь меня.

Марина бросилась в мои объятия, прижимаясь ко мне своими упругими грудями:

— Потому что ради меня ты проделал сотни километров.

полутемном коридоре я целовал сладострастные губы Марины,

говорил ей о том, что отныне не отойду от нее ни на шаг, что свя-зан с нею тысячами нитей и ни один день, ни одну минуту, даже ни одну секунду не проживу без нее.

— Да, да, да, — шептала Марина. — А теперь иди. Поздно уже! Иди, твоя сестра может забеспокоиться.

вышел из их дома, мою грудь распирало от счастья, я хотел кричать, разбудить спящих людей и рассказать им про Марину.

Так состоялась моя вторая встреча с Мариной. После этого мы всегда были вместе. Я устроился на работу на трубопрокатный за-вод. После работы я шел к Марине. Мы с ней беззаботно гуляли по городу, ходили в кино, бродили по морском берегу. Мы были счастливы и весь город знал об этом, весь город хотел, чтоб мы всегда были вместе — я и Марина. И только мама Марины была против этого.

— Я не знаю, что моя Марина нашла в тебе, — однажды обидно бросила она, — ты мою дочь сделаешь несчастной, я это знаю.

— Я люблю ее, — быстро сказал я, но мама Марины не хотела меня слушать.

— Нам не нужна твоя любовь, — сказала она.

— Почему? — не понял я.

— Что ты можешь дать моей дочери на твои пятьдесят девять ру-блей зарплаты? — сказала она с пренебрежением.

Это было слишком унизительно. Я даже на миг растерялся.

— Скажи, что ты можешь ей дать? — повторно спросила Марини-на мама, смерив меня взглядом с ног до головы.

— У меня скоро повысится зарплата, — пробормотал я, — я сей-час работаю помощником аппаратчика в кислородном цеху, скоро получу разряд. Буду больше денег получать.

— Сколько? — с издевкой спросила мама Марины.

— Сто рублей, — сказал я и почувствовал, что задыхаюсь от оскорблений.

— А Степан получает триста, — с усмешкой заявила она и, глядя на меня уничтожающим взглядом, сказала: — Чтобы я тебя никогда не видела с ней, слышишь, никогда!

Прошла зима. Наступила весна. Я уже перешел от сестры в об-щежитие трубопрокатного завода, а общежитие находилось в цен-тральной части города, на проспекте Дружбы. Случалось, возвра-щаясь из техникума домой, Марина приходила ко мне в общежитие (они получили новую квартиру, и Марина мимо общежития ходила

техникум и обратно). Марине нравилась моя комната. Однажды она сказала:

— Хочу такую теплую комнату.

— Приходи, живи здесь, — сказал я.

— В мужском общежитии? — засмеялась Марина.

— А что тут такого?

— Знаешь, что не разрешат, поэтому и говоришь.

— А если бы разрешили, ты пришла бы?

— Бегом бы прибежала, — сказала Марина, — ни на один день не оставила бы тебя одного.

— А что бы ты сделала? — улыбнулся я.

— Я бы повела тебя в загс, женила бы на себе, заставила бы, что-бы любил меня вечно.

— Скоро запишусь в очередь и получу квартиру, — сказал я, гладя на Маринины золотистые волосы. — И ты станешь хозяйкой в моем доме и в моем сердце.

— Но когда это будет, Ваграм, когда это будет? — почти умоляя, прошептала Марина.

— Двух лет не пройдет.

— А Степан уже получил, — грустным голосом сказала Мари-на. — Всего несколько месяцев, как он работает начальником отдела кадров на суперфосфатном заводе, и вот получил двухкомнатную квартиру.

— Ничего, я тоже скоро получу, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать, сам не веря своим словам.

Марина посмотрела на меня и усмехнулась.

— Дай бог, — сказала она, а потом, прижимаясь щекой к мое-му плечу, нежным тоном продолжила: — Со Степаном почему подрались?

— Кто тебе сказал? — спросил я в недоумении. — Он сказал?

— Нет, — покачала головой Марина, — это не важно. От чужих услышала.

спрятал глаза от Марины. Не сказал ей, что Степан несколько раз приходил с друзьями в общежитие драться, а однажды около трамвайной остановки его машина чуть не сшибла меня. Не рас-сказал также, что пару недель назад он позвонил к нам, в отдел кислородного производства, изменив голос, оскорблял и угрожал,

что убьет меня, если немедленно не отстану от Марины. «Если по-сле этого я еще раз увижу тебя с Мариной, — сказал он мне по теле-фону, — знай, что мать твою заставлю плакать». «Мы всегда бываем вместе, — ответил я ему, — и всегда будем вместе, а что касается того, чтобы заставить плакать мать, то пока неизвестно, кто чью мать заставит плакать».

тот день я работал во вторую смену, в общежитие пришел в час ночи. Только вошел в комнату, в дверь постучали. «На улице тебя ждут», — сказал какой-то парень. Я сразу понял, что это был он. Медленно спустился на первый этаж, вышел на улицу. На пустой улице, у обочины под деревьями стояла машина Степана. С парнем, который пришел за мной, я подошел к машине. В машине, кроме Степана, были еще два молодых человека.

— Я пришел, что ты хочешь?

это сказал громко, ни на кого не глядя, понятно, что мои слова были обращены к Степану.

— А ты фраер душковитый, я не знал, — выходя из машины, ска-зал Степан, небрежно хлопая дверцей. — Но все равно я должен тебя воспитать.

— Ты? — спросил я с иронией.

— Я, — сказал Степан, — но ты не бойся, никто из ребят не вме-шается. — Какое-то мгновение на лице его дернулась мышца правой щеки. — Никто не вмешается. Я сам, иди.

Он пошел в сторону темной аллеи. Я зашагал за ним. Степан встал под деревьями, повернулся ко мне.

— Тебе сказали по телефону, чтобы ты больше не говорил с Ма-риной? — спросил Степан.

— Сказали, — ответил я невозмутимо.

— Ее мать сказала, чтоб ты отстал от нее?

— Сказала.

— Потом?

— Потом то, что мы любим друг друга.

— Неужели?

— Да, — сказал я спокойным голосом.

— А ты знаешь, что она не девушка?

Земля под ногами будто заколебалась, а воздуха почти не хвати-ло. Степан засмеялся, артистично протянул руки в сторону друзей, смеясь, сказал:

— Получается так, что она свое пышное тело отдает мне, а не-существующую любовь — этому фраеру. А как отдается! — он стал ломаться в отвратительных движениях.

«Врешь, сволочь», — подумал я и с силой дал ему в лицо. Это было неожиданным для Степана, но он не растерялся, ногой сильно пнул меня в живот чуть ниже пояса, я от неожиданности руками обхватил живот, а он отвесил мне звонкую пощечину. При-бежали друзья Степана, но Степан рукой дал им понять, чтоб не вмешивались.

— Я сам, — бросил он.

бил кулаками, Степан — открытой ладонью. Звука моих уда-ров не было слышно, в то время как от грохота ударов Степана все вокруг гремело. Друзья Степана своими возгласами воодушев-ляли его:

— Молодец. Степан, двинь еще раз этому чучелу.

— Так ударь, чтоб имя отца своего забыл.

— Осторожно, Степан, шкуру не повреди…

чувствовал, что мои удары до него не доходят, он ловко укло-нялся от них. Еще один грохочущий удар — и из моих ноздрей хлы-нула кровь. Пока я пытался ее остановить, Степан еще раз ударил.

опустился на колени. Хотел встать, но не удавалось.

— Так тебе, мальчишка, — сказал Степан, отряхивая одежду, — еще раз увижу с ней, изуродую.

— Пошли, — сказал кто-то из парней.

Они направились к машине, я услышал гулкий рокот отъезжаю-щей «Волги».

— Гуд бай, деревенщина, гуд бай, — прокричал один из друзей Степана.

Раздался их дружный хохот. Потом машина зарычала и проплыла по пустой улице.

Обо всем этом я не сказал Марине, я ей ничего из сказан-ного Степаном не сказал, я молча страдал, не говоря ей ни одного слова.

Весна также прошла. Начались первые дни лета.

«Сегодня с Мариной пойдем купаться на море», — подумал я, вы-ходя из общежития. И в этот миг случайно увидел машину Степана. Это было короткое мгновение, на заднем сиденье сидела девушка, мне показалось, что Марина. Про Степана я много слышал, будто

он каждый день меняет девушек. Задыхаясь, я побежал догонять, через переулок вышел на улицу, но машина была уже далеко. «Это была она!» — с трепетом в душе подумал я, и ноги мои чуть не под-косились. «Получается так, что свое пышное тело она отдает мне,

несуществующую любовь — этому фраеру».

не стал ждать, пока подъедет очередной автобус, коротким путем между домами побежал к дому Марины. «Неужели это была Марина?»

шел быстрым шагом, от бега я уже задыхался. «А если это она? Нет, не может быть!» — обнадеживал себя я. Но в последнее время казалось, что она как-то изменилась, вчера даже отказалась пойти со мной в кино. «Боже мой, неужели это была Марина?»

вот и их дом. Я быстро пролетел по лестницам наверх, на пя-тый этаж, нажал на дверной звонок. — Кто там? — изнутри спросила Марина.

— Это я, Марина, открой!

Марина открыла дверь.

— Входи, — сказала она безразличным тоном, застегивая домаш-ний халат. — Что случилось?

— Ты где была сегодня? — спросил я, оглядываясь вокруг.

— Дома была, — небрежно ответила Марина.

— А почему не пошла в техникум?

— Не знаю, — с опозданием ответила Марина, — не хочу учиться.

— Почему?

— В торговом техникуме не хочу.

— Но почему? — с нетерпением спросил я.

— Не знаю, — вновь с опозданием спокойным тоном сказала Марина.

«Она даже не приглашает меня присесть», — тревожно подумал я.

— Но почему? — повторно спросил я.

— Маме сказала, она согласна. Пока устроюсь на работу на супер-фосфатный завод.

— На какую работу?

— Телефонисткой, там у меня будет много свободного времени для занятий. Может, устроюсь в отдел кадров и буду работать там.

«Идет к Степану, — с замиранием сердца подумал я, — значит,

не ошибся, это она была в машине. Она больше не любит меня».

— Ты идешь к Степану, — сердце разрывалось и лопалось от рев-ности и бессилия. — Это он тебя пригласил?

— Почему именно Степан? — Марина растерянно пожала пле-чами. — На суперфосфатном заводе работают четыре тысячи человек.

— Ты сегодня тоже была с ним. Я видел, ты была с ним. Ты идешь

нему.

— Ваграм, — она легонько взяла меня за локоть, но не противо-речила. Она молчала.

— Когда идешь? — внешне уже смирившись, сказал я.

— Завтра, — тихо сказала Марина. — В девять часов утра.

— Я тоже пойду с тобой, — сказал я. — Так что вместе будем ра-ботать, на одном заводе. Говорят, там зарплата высокая. Я тоже хочу там работать.

— Правда? — спросила Марина, снова внимательно глядя на меня.

— Да, завтра утром после дежурства буду ждать тебя возле нашего завода на троллейбусной остановке. Я буду ждать тебя.

Вышел я от Марины, не попрощавшись с ней.

Утром следующего дня я ждал ее на троллейбусной остановке. Она пришла с опозданием, почти около одиннадцати часов. Вышла из троллейбуса и, увидев меня, как-то растерялась. По всей вероят-ности она подумала, что после ночного дежурства вряд ли я буду столько ждать. Она была не одна, с ней была какая-то девушка.

— Я тоже иду с тобой, — поздоровавшись с Мариной, тихо сказал я.

— Зачем? — удивленно спросила Марина, будто слышала об этом впервые.

— Я же вчера сказал. Хочу работать на суперфосфатном заводе, — сказал я.

Марина остановилась.

— Ты занимаешься ребячеством, Ваграм, — сказала она, глядя в сторону завода. — Что случилось с тобой?

— Ничего не случилось, — ответил невозмутимо, — просто хочу устроиться на работу на суперфосфатный завод.

— Иди, устраивайся, кто тебе мешает?

— Я хочу с тобой пойти.

— А я не хочу, — холодно и резко сказала Марина, снова посмо-трев в сторону завода. Наверное, договорились, чтобы Степан встре-тил ее, поэтому она все время смотрела в ту сторону.

— Иди, я тебе не буду мешать.

Марина с подругой пошли в сторону завода. Она даже ни разу не повернулась в мою сторону. «Вот это твоя любовь, Ваграм, — отча-явшись, сказал я сам себе. — Конец твоей любви, забудь ее». Как легко сказать «забудь»!

После этой встречи прошло два дня. Я вышел утром после ноч-ного дежурства и на площади возле входа на завод ждал троллейбус. День для меня был грустным, потому что вечером, перед тем как пойти на работу, я пошел домой к Марине, но ее не было дома. «А где она может быть?» — все время спрашивал я сам себя, стоя на оста-новке троллейбуса, и вдруг увидел ее. Она сидела в «Волге» Степана, рядом с ним. Степан что-то рассказывал ей, она смеялась, закинув голову. Она даже не посмотрела на людей, собравшихся на троллей-бусной остановке, она, возможно, знала, что этой ночью я работал, знала также, что я могу быть здесь, на остановке троллейбуса.

не стал ждать троллейбуса. Пешком пошел на суперфосфатный завод. Наши заводы были расположены не так уж и далеко. Я ничего не видел, в моих глазах небо было черным и жизнь уже казалась бес-смысленной. Зеленоватая «Волга» 56—36 АВА стояла перед зданием заводоуправления — машина Степана.

Отдел кадров был на втором этаже, я быстро поднялся, толкнул дверь в кабинет начальника отдела кадров. Она была закрыта. По-вернулся, чтобы спуститься, но кожаная дверь неожиданно от-крылась и оттуда вышла Марина. Лицо у нее было багровым, губы припухшими. Наверное, от поцелуя. Мою душу взорвала бешеная волна ревности, я прислонился к стене, чтобы не упасть. Марина растерянно посмотрела на меня, потом повернулась и начала быстро спускаться по ступенькам лестницы.

— Марина, — позвал я. — Марина, постой.

Марина не остановилась. Я догнал ее в коридоре первого этажа и, резко повернув в свою сторону, сказал:

— Ты что там делала?

— Тебе какое дело? — грубо бросила Марина.

Люди стояли и смотрели, я изо всех сил дал Марине пощечину.

— Иди, — сказал я. — Я триста рублей не зарабатываю, у меня нет «Волги» и мой отец не является директором техникума, чтобы за взятки устраивать туда людей.

Потом я пошел на берег моря, упал на песок, уставился в небо, глядя на кочующие в его глубине облака. «Не останусь здесь, уеду, удалюсь от тебя, Марина, — бормотал я. — Не забуду тебя, буду любить тебя, всю жизнь буду любить тебя, и ты ничего не будешь знать об этом».

В эти дни в газетах напечатали объявление о том, что в Армении,

Каджаране, на молибденовых рудниках требуются рабочие. Про-читал это объявление и уехал в Каджаран. Там устроился на работу,

на следующий год поступил в университет на факультет журнали-стики. Это была моя давнишняя мечта. Помню, тогда Марина гово-рила о том, что я, мол, стану журналистом и она будет читать мои статьи в газетах.

Годы учебы прошли незаметно, после чего я поступил на работу

редакцию молодежной газеты «Авангард». Все эти годы я не забы-вал Марину. Где она была, чем занималась, вышла замуж за Степана или нет, я не знал.

вот случилось так, что от редакции меня направили по работе

Самарканд. По возвращении в бакинском аэропорту Бина наш рейс задержался до следующего утра, я взял такси и поехал в Сумгаит навестить сестру. До вечера оставался у сестры, мы долго беседовали, потом она вышла проводить меня во двор и там неожиданно сказала:

— Пару раз Марина приходила к нам, очень хочет видеть тебя, позвони ей. Запиши номер телефона: 48-45.

Я шел к троллейбусной остановке и думал о Марине. «Позво-нить? И что сказать? — думал я про себя. — Все уже давно прошло, о чем мы должны говорить?»

На троллейбусной остановке я все еще думал о Марине, и мое сердце непонятно почему стучало беспокойно, тревожно. Мне каза-лось, что сейчас откуда-нибудь выйдет Марина, красивая и хрупкая, как прежде, и скажет: «Привет, Ваграм, это я. Ты же не забыл свою прежнюю Марину?»

Троллейбуса не было. Через дорогу за холмом было море. Четко было видно, как там, поднимаясь друг за другом, блестят волны. Поискал в карманах, нашел двухкопеечную монетку. «Узнает мой

голос, вспомнит? — думал я. — Если трубку не возьмет или ее дома нет, больше звонить не буду». Набрал 4, 8, 4, набрал последнюю цифру 5. Сердце беспокойно забилось. На другом конце провода кто-то сказал: «Алло». «Это ее брат, — подумал я, — в первый класс ходил, сейчас, наверное, давно закончил школу. А, может, это ее муж? Может, это был голос Степана?»

— Я прошу Марину, — как можно спокойнее сказал я. — Марина дома?

На другом конце провода наступила тишина.

— А кто спрашивает? — наконец, произнес голос мужчины. «Брат», — снова подумал я.

— Вы не узнаете, — прикрывая мембрану телефона, сказал я. — Марина дома?

Снова наступила тишина.

— Алло, кто это? Что вы хотите?

Это была ее мать. Из тысяч голосов я бы узнал ее голос.

— Я прошу Марину. Пригласите ее, если можно.

— Марины дома нет. Кто ее спрашивает?

— Не узнаете, — с опозданием сказал я.

— Значит, и не нужно, чтоб узнали, — перебила ее мать. — И не смейте больше сюда звонить, слышите?

почувствовал, что мать Марины сейчас положит телефонную трубку, и сам первым дал отбой. «Значит, все, прощай, — сказал я

уме Марине, — исполнил твою просьбу, позвонил, однако тебя не было дома или была, но не захотели позвать к телефону».

Троллейбус легко подъехал, так же легко тронулся с места. «Сре-ди стольких людей нет ни одного знакомого», — промелькнуло

меня в голове. А в то время, много лет назад, город был малень-ким, несколько десятков тысяч жителей было в нем и почти все друг друга знали в лицо. Из троллейбуса виднелось Каспийское море. Оно было темное-темное, и только вдалеке, там, где, кажется, кончается море, в вечерних сумерках зажигались и гасли красные лампочки. Это рыболовные суда бороздили морские дали.

На автовокзале я вышел из троллейбуса. Продавались билеты на автобусы, направляющиеся в Баку. «А где она? — подумал я. — Ясно, что дома была, не захотели позвать». Я вышел из очереди. «Еще раз позвоню», — решил я. Зашел в телефонную будку, набрал три цифры, вновь пальцем чуть придержал последнюю и отпустил диск.

Диск вернулся на место, и немного погодя на другом конце провода взяли трубку.

— Алло?

Марина, Марина, Марина, почему я так волнуюсь, поче-му я не могу молвить слова, неужели я люблю ее, как раньше? Удивительно.

— Марина, это я. Алло, Марина, — сильно взволнованно, иска-женным голосом сказал я. — Ты слышишь меня? Алло!

— Да, слышу, — спокойно сказала Марина и, немного помолчав, добавила тем же спокойным голосом: — Сегодня ночью я тебя ви-дела во сне. За столько лет в первый раз. Удивительно. Потом про-снулась, а тебя не было и мне так захотелось тебя увидеть.

— Ты сейчас сможешь выйти? — спросил я Марину. —

подожду.

— Конечно. Который час?

— Семь двадцать.

— Через десять-пятнадцать минут я буду у тебя. Алло, — засмея-лась Марина, — я чуть не положила трубку, ты где меня ждешь?

— Возле вашего дома, перед мясным магазином. Я звоню с нового автовокзала. Сейчас буду.

— Там уже нет мясного магазина, там отделение милиции.

— Нет-нет, значит, в другом месте, — засмеялся я (на другом конце провода Марина также засмеялась). — На углу здания школы, надеюсь, что школа осталась?

— Школа осталась.

— Я тебя всегда там ждал, помнишь?

— Помню, — грустно сказала Марина. — Иди. Только быстро.

если вдруг не узнаем друг друга?

— Я тебя не забыл, — сказал я.

«Иди. Только быстро…» Быстро. Голос. Смех. Грусть в голосе. «Помнишь?» Я не шел, почти бежал. «Только быстро…» «Во сне

видела тебя». Здесь дорога короче, дворами. «И я так захотела уви-деть тебя…» Перешел трамвайную линию, мимо меня проходили люди, я не обращал на них внимания. Перешел главный проспект… подарочный магазин… парикмахерская. Неужели еще люблю? Го-лос… Смех… Любовь, как огонь в золе, остается надолго. Вот Мари-нино здание. Марина… Изменилась ли она? «А если вдруг не узнаем друг друга?»

Марины пока не было. Вероятно, я пришел раньше на несколько минут. Сейчас выйдет. Я встал у стенки школы, там, где много лет назад всегда стоял. Будто ничего не произошло, будто годы не прош-ли, действительно, как в то время, пришел со второй смены, чтобы еще раз посмотреть на окно Марины, потом пойти в общежитие.

час ночи, возвращаясь с работы в общежитие, выходил из автобуса, становился на этом углу и долго смотрел на окно Марины, чтобы хоть еще раз увидеть ее издалека, а потом пешком шел в общежитие.

Марина была в красном, в туфлях на высоком каблуке, я сразу заметил ее в полутьме парадного подъезда. Она шла легкой поход-кой, я пошел навстречу, не зная, куда спрятать руки, волновался, а Марина приближалась, и я чувствовал слабость в коленях, сердце будто останавливалось, и, как в то время, много лет назад, захоте-лось развести руки и взять Марину в свои объятия, но вот Марина приближается, улыбается. Я остановился, не зная, куда деть руки, словно мои руки виноваты в том, что я так волнуюсь.

Марина совершенно не изменилась. Туманно-грустные глаза улыбались.

— Добрый вечер, — рука Марины, маленькая и холодная, потеря-лась в моей ладони.

— Добрый вечер, — тихо сказал я, держа руку Марины в своей ладони, — ты ничуть не изменилась.

— Ты тоже, — Марина смотрела мне в глаза и продолжала грустно улыбаться. — Ты тоже ничуть не изменился, а знаешь, сколько лет прошло?

смотрел на Марину с тоской.

— Пятнадцать лет, — немного погодя, сказала Марина. — Может, и больше. Пятнадцать лет, — повторила она разочарованно, с отчая-нием. — Человека старят не годы, а отсутствие надежды и мечты. Сколько тебе лет сейчас? — не вынимая руки из моей ладони, глядя на меня грустными глазами, спросила она.

— Взрослый я уже. На пять лет старше Христа.

— Тридцать восемь.

— Ты достаточно сильна в математике. Я не знал. А тебе?

— Неужели не помнишь?

— Помню. Ты еще ребенок.

— Конечно, — вздохнула Марина, — годы отстают, а мы шаг за шагом уходим от самых прекрасных лет своей жизни. И почему так,

Ваграм? О счастье не думаешь, когда оно есть. И начинаешь думать тогда, когда оно позади и ты так далека от него. Мне кажется, сча-стье похоже на горизонт — как ни приближайся, он все дальше от тебя. — Марина снова вздохнула. — Ты когда приехал?

— Сегодня. Куда пойдем?

— Хочешь на берег моря?

— Хочу, — сказал я.

Море было недалеко, через один переулок от нас. Медленно за-шагали в сторону моря.

— Раньше здесь ничего не было, помнишь? Сейчас вдоль всего побережья большой парк. И город не тот. Очень изменился…

— Да, очень изменился, — сказал я. — Только ты не изменилась.

— Это только кажется, Ваграм, ты на сколько дней приехал?

— Сегодня уезжаю. Из Самарканда еду, там большая армянская диаспора, репортаж должен был подготовить, сегодня уезжаю, — повторил я.

— Почему так быстро?

— Я на работе. Покупал билет на автобус, стоял в очереди, потом решил еще раз позвонить. Позвонил, и ты взяла. А тебя что, дома не было, когда позвонил в первый раз?

— Дома была.

— Я так и знал. Чувствовал, что не хотят звать тебя к телефону.

— Будто маму мою не знаешь, — вздохнула Марина.

Немного помолчали.

— Мне сестра сказала, чтоб я позвонил. Это она мне дала номер телефона.

— Я попросила. Где ты сейчас работаешь?

— В редакции республиканской газеты. Ты не знаешь, когда по-следний автобус отправляется отсюда в Баку?

— Знаю. В одиннадцать тридцать. Ты должен ехать в аэропорт?

— Да. В шесть часов утра вылетаю. Остановлюсь в гостинице аэропорта, утром вылечу. Иначе отсюда не успею.

— Да, отсюда не успеешь. Пока доедешь до Баку, а оттуда в аэро-порт, твой самолет уже будет в Ереване.

Проезжала машина. Я нежно взял Марину за руку.

— Подожди, — сказал я.

Свет машины попал на Марину, и я на мгновение увидел ее в лучах света. Бриллиантовые сережки и блестящая золотая цепочка

кулоном на шее. Она была красива: те же прищуренные от света глаза и окутанные лучами света очаровательные черты лица.

— Боишься за меня? — Марина посмотрела в мои глаза, в ее чер-ных глазах будто были иголки.

отвел взгляд. Машина проехала перед нами.

— Боишься? — игриво повторила она.

— Боюсь, — сказал я и почувствовал какое-то далекое сладостное волнение в душе. Я невольно жал теплую руку Марины.

— Пройдем.

Море было уже близко, оттуда дул холодный ветерок, и в темноте под звездами слабо поблескивали волны, был слышен их шум. Где-то вдали грустно загудел маневровый локомотив.

— Слышишь?   —   Марина   остановилась.   —   Закрой   глаза

слушай.

Мы стояли рядом под ясными звездами с закрытыми глазами

слушали идущие будто издалека, из глубины лет, грустные гудки заводского маневрового локомотива. Моя рука проскользнула по руке Марины и нашла ее пальцы. Не было прежних холодных паль-цев, сейчас они были теплыми.

— Ты слышишь, Ваграм? — все еще с закрытыми глазами сказала Марина. — В то время тоже, много лет назад, когда тягуче гудели маневровые локомотивы, мы останавливались и прислушивались к этим грустным призывам. Помнишь, с закрытыми глазами, при-жавшись друг к другу, слушали?

— Помню, — сказал я, пальцами нежно погладил лицо Марины, будто я ее будил от гипноза. Мои руки проскользнули по мокрым от слез теплым губам.

Локомотив больше не гудел, уже не звал из далеких лет, над пар-ком царили тишина и покой.

— Уже наступает весна, — оставаясь мыслями в далеких воспоми-наниях, сказала Марина. — У вас как? Холодно еще?

— У нас тоже весна, потомки Карабалы уже продают фиалки.

— Кто такой Карабала?

— Любитель цветов, торговец цветами. Говорят, в Ереване все влю-бленные покупали цветы только у него. Могу я взять тебя под руку?

— Конечно, — Марина искоса посмотрела на меня и горько улыб-нулась. — Под руку брать — спрашиваешь разрешения, а пощечины бьешь без разрешения. Ваграм, я этого не забуду.

— Это было давно.

— Какое это имеет значение? Хочешь сказать, что ты забыл? — Чуть помолчав, Марина сказала: — Ты можешь забыть, а я нет. Я не забуду. Все началось с этого.

Безграничная гладь моря вблизи казалась темно-зеленой, мрач-ной и сливалась с темнеющим вечерним небом. Вдали из-за моря медленно поднималась луна, освещая на отмелях то тут, то там чер-неющие самодельные дощатые площадки рыбаков.

— Смотри, Ваграм, — сказала Марина, — луна прокладывает до-рожку на море.

Мы молча смотрели на молодую луну, которая сквозь звезды медленно подходила к городу. Чуть поодаль в темном пространстве красный неоновый свет отпечатывал «Ресторан Сумгаит», стирался, потом снова появлялся тот же отпечаток. Я вспомнил, что мы с Ма-риной ни разу не были в ресторане, и сказал:

— Пойдем в ресторан. Немного посидим, послушаем музыку. Столько встречались и ни разу не ходили в ресторан.

— Чтобы ходить в ресторан, нужны были деньги, — снова с горь-кой улыбкой сказала Марина, и я почувствовал неловкость за сказанное.

Запах шашлыка из осетрины разносился по всей округе. Я тол-кнул внутрь тяжелую стеклянную дверь ресторана, вошел, пропу-стив Марину вперед. Перед высоким зеркалом Марина поправила волосы.

— Где сядем? — тихонько, по-домашнему спросил я у нее.

— В углу.

повел Марину между столами под руку, не обращая ни на кого внимания, однако чувствовал, что с разных сторон смотрели на Ма-рину. Я вспомнил, что и в то время, когда мы вместе шли в кино, все зачарованно глядели на нее, и это мне безумно нравилось. Специ-ально позже заходили в зал, через минуту-две после третьего звонка длинноногая Марина величаво шла впереди и знала, что она кра-сивая, что все смотрят на нее, шла легко, будто скользила по льду,

высоко поднятой головой, гордо, кончиком языка водила по при-открытым губам, и губы становились ярче.

открыл меню.

— Что будем заказывать? — спросил я.

— Не знаю. А что есть?

Глаза мои пробежали по меню, но в памяти ничего не оставалось.

Подошла официантка:

— Добрый вечер! Я вас слушаю.

— Что у вас есть хорошего и свежего? — полуобернувшись в ее сторону, спросил я, потом сказал: — Мы бы хотели шашлык из осетрины, можно?

Официантка кивнула. Я посмотрел на Марину. Она была не про-тив шашлыка из рыбы.

— Что ты будешь пить?

— Мартини бы хотела. Со льдом.

— А для меня принесите коньяк. Двести грамм. У вас есть отбор-ный коньяк?

— Есть, — сказала официантка. — Молдавский. Всем нравится.

— Армянского нет?

— Откуда? — виновато улыбнулась официантка.

— А икра? — спросила Марина.

— Найдется.

— Значит, отлично, — развеселилась Марина. — Черную икру очень люблю, — сказала она, — а ты?

— Я тоже, — ответил я и обратился к официантке: — Сделайте так, чтобы моя подруга была довольна.

Официантка улыбнулась, бросив любезный взгляд на Марину. Музыканты исполняли какую-то турецкую мелодию. «В нашу

сторону смотрят, на Марину», — подумал я без чувства ревности.

— Я был не прав, — сказал я Марине, — я был не прав, когда го-ворил, что ты не изменилась.

— Изменилась?

— Да. Очень. Ты сейчас красивее, прелестнее.

— Спасибо, — сказала она с полуулыбкой и, как из глубины лет, прищурившись, туманным взглядом посмотрела на меня. — Краси-вым кажется все, на что смотришь с любовью.

Официантка принесла мартини и кусочки льда в гнездышке, не-большой графинчик с коньяком и закуску, бережно и старательно поставив все на стол. Она откупорила плоскую бутылку мартини, налила Марине, а мне — коньяк.

— Первый тост выпьем за тебя, Марина, — сказал я, когда офи-циантка отошла. — Я никогда не забывал тебя. Твое здоровье!

из-за тебя приехал в Сумгаит и так же из-за тебя уехал отсю-да, — с виноватой улыбкой сказал я Марине. — Но все равно, твое здоровье.

— Знаю, я знаю обо всем, Ваграм. Я виновата во всем, только я. Сам бог не может изменить наше прошлое, прошлое не исчезает, оно, как тень, продолжает преследовать нас.

— Я никогда тебя не забывал, — повторил я, — моя жизнь, по всей вероятности, пошла бы в другом направлении, Марина, одно-значно, пошла бы по-другому, если бы мы не встретились. Любовь всегда сама по себе красива, лишь бы в сердце человека, в душе и в сущности была она, а не только в голове. Любовь без глубокого уважения, без почтения — еще не любовь. Я полагаю, что жизнь ос-нована только на бескорыстной и взаимной любви, и самые тяжелые страдания — это страдания от безответной любви. Твое здоровье, Марина! За нашу сегодняшнюю встречу!

Выпили, а потом Марина сказала:

— Действительно, человек постигает цену счастья только после того, как теряет его. Я долго думала над этим, Ваграм, и пришла к та-кому выводу, что внешний вид только ласкает взгляд. Чтобы овладеть сердцем, нужна душа. Душа безмолвна, у нее нет голоса, не может кричать и поэтому вынуждена терпеть, терпеть, терпеть. У любимого человека недостатки не замечаешь, а у нелюбимого — достоинства раздражают. Это так, ради женщины не трудно умереть, трудно най-ти женщину, ради которой стоит умереть. Знаешь, человек начинает курить, чтобы доказать, что он такой же, как все. Потом, через много лет, он бросает курить и снова для того, чтобы доказать, что он не по-хож на других. Вот этот шаг — от лучшего к худшему, как и от умного до глупого, нетрудно сделать, всего один шаг — и ты там. Обратный шаг трудный, обратный шаг назад, на который способны только единицы. Эх, Ваграм, Ваграм… Послушаем музыку, хорошо играют.

снова вспомнил тот день, когда увидел Марину в «Волге» на-чальника отдела кадров суперфосфатного завода, а потом дал ей пощечину.

— О чем ты думал? — внезапно спросила Марина. — Ты ушел в свои мысли, не хотела мешать.

— Просто так, думал.

— А знаешь, о чем думаю я? — спросила Марина.

— О чем? — спросил я.

— Думала о том, что женщина, действительно, создана из ребра мужчины. Не из ноги, чтобы была унижена, не из головы, чтобы превзойти его, а из ребра, чтоб всегда быть рядом с мужчиной, на-равне с ним. Под рукой, чтоб была защищена. Со стороны сердца, чтоб была любима. Думала еще о том, почему красивые девушки несчастны?

посмотрел на Марину.

— Потому, что их часто обманывают, — снова заговорила Ма-рина. — Это правда, что женщины любят ушами. Самые соблаз-нительные слова в мире говорят им и они обманываются. Неужели неправда?

— Наверное, правда.

Официантка принесла шашлык из рыбы.

— Этот тост за тебя, Ваграм, — сказала Марина, после чего по-ставила длинный бокал на стол, опустила в него два кусочка льда. — Спасибо, что позвонил. Если б ты только знал, как тяжело жить, тоскуя, знал бы так же, как я хотела видеть тебя. Ты ничего о себе не рассказываешь, — сказала Марина, глядя на меня.

— Что рассказать? Отсюда поехал в Каджаран, работал на медных рудниках. Одновременно учился в университете. После универси-тета некоторое время работал в молодежной газете, потом в лите-ратурном ежемесячнике, сейчас работаю в республиканской газете.

меня короткая биография.

поднес свою рюмку к бокалу Марины:

— Снова и снова выпьем за нашу встречу, за мое и твое здоровье, Марина! — не убирая назад рюмку, сказал я. И, не отрываясь, смо-трел на полуоткрытые губы Марины. — Моя жизнь всегда была на-полнена тобой, Марина. Порой слова кажутся лишними, когда ря-дом с тобой та, о ком страдает твое сердце, кто согревает и освещает твою душу, та, которую не только безумно любишь, но и каждое мгновение вновь и вновь еще сильнее влюбляешься в нее. Любовь — это такая волшебница, которую не может победить ни природа, ни бедность, ни время, и надо так любить, чтобы, проходя мимо тысячи красавиц, ни на одну из них не обратить внимания. Вот так я любил тебя, Марина. Ты была моей первой любовью, божественной, чи-стейшей моей святыней…

— Не надо, Ваграм, — не поднимая взгляда, сказала Марина, по-том посмотрела на меня устало и горестно. — Ты ничего обо мне не

знаешь… Я совершенно уже не такая, как обо мне думаешь ты. Я не та Марина, Ваграм. Скажу тебе, есть пять вещей, которые вернуть невозможно: брошенный камень, сказанное слово, неиспользо-ванные возможности, время, которое упущено, и любовь, которую потерял навсегда. Прежней Марины уже нет, — Марина слабо улыб-нулась, — та Марина осталась в глубине лет.

— Выпьем, — я одним глотком выпил коньяк.

— Все началось с пощечины, — чуть позже продолжила Марина. —

была виновата. Чувствовала, что виновата, но все равно видеть тебя не хотела. Он мне сказал, что возьмет меня на работу к себе, в отдел кадров. Да, я с ним встречалась, а тебе ничего не говорила. Мама моя виновата тоже, я до сих пор не могу ее простить.

— Ваша соседка мне все рассказала о тебе. Через два дня после случая на суперфосфатном я пришел к вам, сердце не выдерживало, хотел встретить тебя. Но тебя не было. Она случайно увидела меня и рассказала о твоей связи со Степаном и вообще рассказала обо всем. И я решил уехать, отдалиться отсюда.

— Я была со Степаном, — повторила Марина, — до позднего ве-чера он катал меня на машине за городом. Говорил, что любит меня очень давно. И если я его оставлю, говорил он, то он будет чувство-вать себя совершенно несчастным. Он говорил и говорил. Все будет хорошо, говорил он, привыкнешь. В Медицинском институте в Баку у него есть знакомый, говорил, устрою тебя туда. Одним словом, все было решено. Ты знаешь, любовь, в действительности, — божья награда, и оцениваться она должна соответственно ее ценности и божественному величию. Она после себя должна оставлять такие нежные воспоминания о красивой влюбленности, джентльменском обращении, щедрости, безупречном отношении, чтобы женщина совершенно не имела желания другого выбора и если, не дай бог, даже в мыслях позволит себе подумать об этом, чтоб не могла найти подобного. Ты меня понимаешь?

Я, конечно, понимал ее.

— Любовь  рождается  в  сердце,  отражается  в  глазах  и  живет

действиях. — Марина внимательно посмотрела на меня, будто пытаясь понять, доходит ли до меня сказанное ею.

— Потом? — сказал я, возвращая ее из далеких мыслей к нашему разговору.

— Я была очень сердита на тебя, — продолжила Марина. — Из-за пощечины была сильно рассержена. Сейчас тоже, когда вспоминаю, нехорошо себя чувствую. При всех… О тебе пыталась не думать.

потом больше тебя не видела. Но однажды, не помню, кто, ска-зал, что ты уехал из города. А потом в глубине души я чувствовала какую-то боль за тебя. Чувствовала себя виноватой.

зажег сигарету.

— Затем поступила в институт, — разом произнесла Марина, — не в медицинский, конечно. К торговле не тянуло, бросила техникум, поступила в химический институт. В этой отрасли и работаю.

— А он? Степан? Что с ним стало?

— Вскоре направили его на учебу в Москву. Уезжая, пришел, по-звал, мы вышли. Просил, чтоб я ждала. Сказала, подожду. Пятико-пеечную монету бросил в море. Говорят, если бросишь пятикопееч-ную монету в море, обязательно вернешься. — Марина замолчала.

— Пей, — сказал я, — за наши прошедшие дни.

— Мне столько нельзя, — сказала она, — но я с благочестием пи-лигрима пью за наши безвозвратные, за наши прошедшие, за наши потерянные дни. Знаешь, о чем я часто вспоминаю, Ваграм? Наш поцелуй в вашем лесу после сильного дождя. Твоя наивная чистота так пленила меня, что я была почти готова на все… Как хороши, как свежи были розы…

посмотрел на нее. Глаза в слезах, она улыбнулась мне.

— Пойдем танцевать, — я приподнялся с места. — Столько лет я с тобой не танцевал!

— Пойдем.

Начали танцевать. Я чувствовал на своей груди хрупкое тепло

тела, я вдыхал аромат ее золотистых волос, фиалковый аромат

гладкой шеи. Моя голова кружилась в вихре танца, и я не знал, от коньяка это или от такой близости Марины.

— Марина, — тихо, будто мог разбудить ее ото сна, прошептал я. — Ты была моя. Я тебя безумно любил. Почему все так получилось?

Марина не отвечала.

— Почему так получилось, почему? — переспрашивал я, прижи-мая Марину к своей груди.

— Думаешь, я знаю? — грустно сказала Марина, прильнув головой к моему плечу. — Интересно, почему жизнь так сложена, что все нужное встречается меньше, а то, что не нужно, есть на каждом шагу?

Музыка закончилась. Снова сели за стол. Я позвал официантку.

— Какие у вас есть сигареты?

— А какие вы хотите?

— «Парламент».

— Сейчас принесу, — сказала официантка.

Марина посмотрела на меня. Долго смотрела, потом сказала:

— Ты не женился, Ваграм?

— Женился, — слукавил я, пряча взгляд от Марины.

— Не знала, — грустно сказала Марина. — Давно?

— Давно, — сказал я, снова не глядя на Марину. Официантка принесла сигареты.

— И вы любите друг друга? — задумчиво спросила Марина.

— Не знаю, — я зажег новую сигарету. — Обычно не курю, — сказал, — хочешь?

— Дай, — Марина взяла сигарету.

«Правда, прежней Марины больше нет, — с горечью подумал я, — она осталась в глубине лет, далеко».

— Потом? — вдруг сказал я. — Расскажи мне обо всем, что с то-бой произошло.

— Ты что, написать хочешь? — усмехнулась Марина, на мгнове-ние взглянув на меня затуманенными дымом сигарет глазами.

— Допустим.

— Не советую. Моя жизнь в газете не поместится. Со мной столько всего случилось…

— Не напишу. Зачем писать? — попробовал пошутить я. — Ты все равно на армянском читать не умеешь.

— Научусь, — Марина тоже улыбнулась.

— Ты расскажи мне все. Все, что произошло. Дождалась его?

— Кого?

— Степана.

— Вначале ждала. Потом мне сказали, что он со многими встре-чался и бросал. — Марина надолго умолкла. — И вот в один день, — продолжила она, — помню, было солнечно, вернее, было ближе

вечеру, солнце еще не село, на одной стороне улицы было еще солнечно, другая была уже в тени. Вот по этой солнечной стороне

шла, и вдруг кто-то будто вырос возле меня на велосипеде, улы-бающийся, с черным чубом на лбу, который он то и дело убирал

назад легким движением головы, спрашивает вкрадчивым голосом:

«Девушка, вашей маме случайно зять не нужен?»

Марина посмотрела на него, не хотела отвечать, но парень добро-душно улыбался, и она промолвила:

— Случайный не нужен.

— Я тебя где-то видел, — произнес парень, не сходя с велосипеда.

Марина вновь посмотрела на него.

— Я там часто бываю, — сказала она.

— А как зовут остроумную красавицу? — спросил парень, продол-жая свой путь. — Меня, например, зовут Армен.

Марина не ответила и шла, не глядя на парня, а тот, не отставая, ехал на велосипеде рядом.

— Такая добрая, такая красивая, такая хорошенькая и такая обидчивая.

— А почему обидчивая? — внезапно выпалила Марина и посмо-трела на парня, с лица которого не сходила улыбка.

— Потому что я не поздоровался, ты обиделась, — улыбнулся парень.

Марина тоже не сдержала улыбку.

— Родные люди должны говорить на «ты», — сказал парень.

— А что, мы родные? — спросила Марина с удивлением. — Я тебя даже не видела в жизни.

— Это не имеет значения, — сказал парень, — после этого каждый день будешь видеть. Ты еще влюбишься в меня.

Марина искоса посмотрела на него и снова не могла сдержать улыбку.

— Я тебе точно говорю, — продолжал парень, — влюбишься. Я не из тех, кто слова бросает на ветер. Давай держать пари?

— Но вы слишком самоуверенны, — сказала Марина, улыбаясь, — так нельзя.

— А ты? — сказал парень, и снова его лицо озарилось добродуш-ной улыбкой. — В твоих красивых глазах присутствуют и хитрость,

немного высокомерия.

— Неужели? — кокетливо отреагировала Марина.

— Да. Кстати, такие красивые девушки, окруженные поклонника-ми, редко бывают одни, — сказал парень, — но очень часто в конце

остаются одинокими. — Он быстро поменял тему: — Ты каждый день умываешься молоком? — спросил он.

— Почему молоком? — удивилась Марина.

— Не знаю, — сказал парень, — наверное, молоком умываешься, раз такая красивая.

— Нет, ошиблись, умываюсь росой роз, — засмеялась Марина. Она не хотела смеяться, не хотела улыбаться, не хотела смотреть

на парня, но не получалось — смотрела, улыбалась. Голос тоже был такой приятный. Улыбка Марины, вероятно, придавала парню сме-лости, сидя на велосипеде, он медленно крутил педали, стараясь не заезжать вперед и не отставать.

— Я тебе нравлюсь, — сказал парень, — я это чувствую.

— Что-о?! — засмеялась Марина.

Дошли до Марининого дома. Марина захотела войти в подъезд, но парень велосипедом перекрыл вход. И опять с лица не сходила улыбка.

— Как я вижу, вы слишком веселый, — сказала Марина.

— А что, тебе это не нравится? — сказал парень. Он то говорил на «ты», то переходил на «вы».

— Нравится, почему нет? — ответила Марина, глядя на него.

— В таком случае выходи за меня замуж.

— Без любви? — вступила в игру Марина.

— Потом полюбишь, — улыбнулся парень.

— Потом когда? — спросила Марина.

— Как выйдешь замуж.

— А ты? — явно переходя тоже на «ты», сказала Марина.

— Я и сейчас люблю.

— Неужели? Прямо с первого взгляда? — улыбнулась Марина.

— Да, — ответил парень. — Любовь с первого взгляда — это самая чистая. Остальное все ерунда. Но есть еще и такое: чем сильнее лю-бишь, тем больше страдаешь.

— Как вижу, у тебя большой жизненный опыт.

— Конечно, — улыбнулся парень, — но никто мне не нравится, — добавил он. — Кроме тебя. Ты хорошая. И волосы, как позолочен-ные, и голос очень добрый, как журчание горной речки.

— А если ошибаешься? — сказала Марина. — Я очень плохая, вредная и злая.

— Кто тебе поверит? — сказал парень. — Ты себя не знаешь, меня спроси, я такую, как ты, девушку не видел в жизни.

— Вся твоя жизнь еще впереди, — сказала Марина с улыбкой. — Еще много увидишь. Ты еще ребенок.

— Ребенка нашла, — засмеялся парень. — Я уже отслужил в ар-мии, какой ребенок? Дети в детском садике бывают. Я только вер-нулся из армии. В этом месяце.

— Это меня не касается, — сказала Марина, приняв серьезное вы-ражение лица. — Велосипед убери, меня ждут дома.

— Ответите на мой вопрос потом, — сказал парень.

— Какой вопрос? — Марина пожала плечами.

— Выйдете замуж за меня?

— Прямо сейчас? — засмеялась Марина. — Подождите, пойду маме скажу, потом. Без ее согласия неудобно.

— Если не пойдешь — украду, — сказал парень, — точно.

— На этой машине? — снова засмеялась Марина.

Парень убрал велосипед с дороги в сторону.

— Иди, — печально сказал он, — мешать не буду.

Марина быстро поднялась по лестнице, думая о парне. «Обидел-ся», — решила. Она даже захотела вернуться, попросить прощения. Но не вернулась.

На следующий день парень снова пришел и снова ближе к вечеру. Без велосипеда. Марина увидела его из окна кухни. Вышла. Парень не был похож на того вчерашнего, он почти не улыбался.

— Эту ночь я не спал, — сказал он.

— Почему? — спросила Марина.

— Думал о вас, — сказал парень, как будто не осмеливаясь взгля-нуть на Марину.

Так начали встречаться Марина и Армен. Он был из какой-то деревни, затерянной в горах Карабаха. Родители жили там, он из деревни пошел в армию. В Сумгаите у него был женатый брат, у него Армен и проживал. Только вернулся из армии, еще не был пропи-сан. Потом прописался, устроился на работу. Работал в трамвайном парке.

вот он однажды вместе с братом пришел к Марине домой. Марине не сказал, хотел сделать ей приятный сюрприз. Когда они вошли, у Марины сердце чуть не остановилось. О ее интимных от-ношениях со Степаном она ничего не сказала Армену. Это угнетало

«Что сказать? — думала Марина. — Как объяснить ему?» Решила сказать. Не в этот день, конечно.

На следующий день Армен позвонил и предложил пойти в кино, однако Марина не захотела. Она хотела обо всем рассказать Армену.

том, как однажды, когда она была еще в девятом классе, поздно вечером к ним пришел Степан. Мать ее в тот день была на дежурстве в больнице. «Я должен сказать что-то важное», — сказал он.

Марина открыла дверь и боязливо прижалась к стене. Степан был пьян, глаза его зловеще горели. «Ты будешь моей, — сказал тогда Степан, — ты должна принадлежать только мне, слышишь? Причем сегодня, сейчас». Марина не успела даже закричать. Степан тут же обнял ее и, подталкивая, повел в сторону дивана. Она сопро-тивлялась. Они не дошли до дивана, Степан грубо бросил ее на пол, разорвал одежду.

Марина хотела рассказать Армену, что Степан силой овладел ею, хотела все ему объяснить, но в последней момент непонятно зачем сказала: «До тебя я встречалась с одним. Степаном звали. Мы должны были пожениться». «Потом?» — тихо спросил Армен. Голос его шел откуда-то издалека. Казалось, сейчас остановится его дыхание. «Мы с ним должны были пожениться, — продолжала Марина, — однако… Однако до свадьбы мы не подождали… глупо-стью, ребячеством это было… А за два дня до свадьбы его машина попала в аварию, и он погиб».

Какое-то мгновение Армен сидел неподвижно, только мышца на лице постоянно дергалась. Потом тяжело встал с места и ушел, не оглядываясь и понурив голову. Марина смотрела ему вслед и не зна-ла, что делать. А потом заплакала. Плакала долго и горько.

— А потом? — не глядя на Марину, спросил я. — Так и ушел?

— Нет, — ответила Марина, — он любил. Через неделю пришел.

Через неделю Армен пришел небритый, с красными глазами.

Молча смотрел на Марину, как верующий на икону.

— Не могу без тебя, — сказал он, — люблю, не могу, нет сил. Снова стали встречаться Марина с Арменом. На Новый год Ар-

мен прямо с работы пошел к Марине домой. Марина была одна.

— Я нашел квартиру, — сказал Армен в хорошем настроении, — снимем ее, пока дадут квартиру. Обещали.

Без свадьбы, без музыки поженились. Все было хорошо. Ар-мен получал зарплату и до последней копейки приносил Марине. Марина тоже работала — была учетчицей в трамвайном парке. Они три месяца были вместе, когда стали планировать, куда поехать летом.

— Поедем к нам в Шаумян, — сказал Армен. — На земле нет такой красивой деревни, как наш Сарнагбюр, окруженный горами

лесами, затерянный в травах и цветах, с бурной речкой, высоки-ми, до неба, горами Дотсар и Алырак. Как все армянские названия в этих местах, азербайджанцы изменили название и нашего села, они его называют Бузлух, а гору Алырак — Кяпаз.

Армен жил в городе, но душой был с деревней. Все время рас-сказывал о деревне, о горах, родниках, которых, по его словам, было десятки. А там, выше деревни, вспоминал он, находились пещеры, оставшиеся после извержения вулкана. В этих пещерах, говорил, даже в самое жаркое лето висели сосульки льда. Там, в деревне, про-шло его детство, окончил среднюю школу.

про Степана он не говорил, хотя Марина чувствовала, что он часто думает об этом. Думал, мучился, но ничего не говорил. В голо-ве у Армена плотно сидела тень третьего, который стоял между ним

Мариной. И он не мог вытеснить это из сердца. Мучился, Марина чувствовала это, но что она могла поделать? Только один раз Армен сказал:

— В моей голове не укладывается, что кто-то ложился рядом с то-бой, Марина, в постели обнимал твои обнаженные плечи, говорил слова любви, целовал твое чудное тело, губы. Я сойду с ума, — гово-рил, закрывая лицо пальцами, и пальцы на лице дрожали.

— Больше об этом ни слова, прошу, — сказала Марина. — Я по-нимаю тебя, Армен, но прошу, не говори больше об этом. Его нет.

— Хорошо, — тихо сказал Армен. И больше не говорил.

вот в один весенний день, в середине апреля, Армен пришел домой поздно. Выпивший. У него был ключ, но он не открывал, долго звонил в дверь. Марина открыла дверь и увидела его на пороге

совершенно красными глазами, будто три дня не спал. Он посмо-трел на Марину прямо, не моргая. И Марина интуитивно поняла, что он обо всем знает. «Степан сказал», — мгновенно промелькнуло

Марины в мыслях.

Марина не ошиблась. Действительно, Степан сказал. Он оста-новил Армена на улице и прямо из машины спросил: «Как Мари-на? Она не скучает по мне?» «А ты кто?» — растерянно спросил Армен. «Ее спроси, — засмеялся Степан. — Мы с Мариной провели много приятных ночей в моей квартире. Скажи, Степан передает привет».

Армен без единого слова прошел в комнату. Марина отправилась на кухню, не решаясь идти к нему, но, наконец, вошла. Армен уже уложил чемодан.

— За два дня до свадьбы умершие воскресли, — сказал Армен глу-хо, еле слышным голосом. — Значит, обманула меня? И, наверное, теперь вдвоем смеетесь надо мной?

Марина стояла, не находя слов, только плакала. Армен взял че-модан и вышел.

— Целый год я была одна, — вздохнула Марина, — потом снова пошла к нашим. Мама со мной не разговаривала, брат был малень-ким. Невыносимо было.

потушил сигарету в пепельнице.

— Расскажи, — сказал я, — потом больше не приходил?

— Нет. Здесь у него был друг, Сейраном звали. Работал на авто-бусе. Пошла к нему, взяла адрес, город Волжск. А где находился этот Волжск, даже представления не имела.

— Наполнить бокалы? — сказал я, взяв бутылку.

— Хватит. Ты пей, если хочешь. Я не хочу. Скажи, пусть принесут кофе.

подозвал официантку и попросил, чтобы принесла кофе.

— Кофе с коньяком очень вкусно, — сказал я. — На чашку кофе несколько граммов коньяка.

налил коньяк в кофе, когда его принесли, действительно, приятный вкус с коньяком. Марине тоже понравился. Молча слу-шали музыку.

— Поехала туда, в Волжск? — после долгого молчания спросил я.

— Да, — сказала Марина, тихо вздохнув. — Поехала.

— Ты что, любила его?

— Не знаю. Никогда об этом не думала.

Марина никогда не думала о том, любит Армена или нет. Про-сто привыкла к нему. Кроме того, она чувствовала себя виноватой. «Нужно изначально говорить правду, — думала она. Ей показалось, что Армену будет легче, если скажет, что Степана нет. — Про свадь-бу, аварию зря сочинила, — думала Марина и сама себя обнадежи-вала: — Ничего, поеду, объясню, поймет».

Волжск был маленьким промышленным городом в ста киломе-трах от Казани. Снег был по пояс. Марина нашла дом. Это было двухэтажное деревянное здание, во дворе спросила у одного, сказал, да, живет, показал окно, сказал, на втором этаже левая дверь.

окне горел свет. Сердце у Марины беспокойно билось. Волно-валась. Поднялась, нажала кнопку дверного звонка.

— Кто там? — спросили за дверью.

Сердце снова забилось беспокойно, казалось, сейчас выпрыгнет. Дверь приоткрылась, и русская женщина лет тридцати — тридцать пяти, измеряя взглядом Марину с ног до головы, сказала:

— Кого хотите?

— Армен дома? — спросила Марина.

— Армен? — женщина прищурилась, немного помолчала, потом спросила: — А вы кто?

— Знакомая, — сказала Марина.

— Его нет дома, — разглядывая Марину со всех сторон, сказала женщина, — в вечерней смене работает.

И поняла Марина, что Армен женился, и еле сдержалась, чтоб не расплакаться, держась за перила, медленно спустилась. «Все от меня убегают!» — думала она, и душа ее плакала. Спускаясь по лестнице, еще раз оглянулась назад. Незнакомая женщина еще стояла в дверях. Марина посмотрела на нее, эта женщина, конечно, все поняла, мо-жет, даже знала про Марину. Слезы безостановочно текли по щекам Марины.

— Так и не увидела его? — спросил я после долгого молчания.

— Нет, — отозвалась Марина. — Больше не видела. Я его ни в чем не виню. Он не был виноват. Я обманула его.

— А Степан? — снова спросил я, зажигая сигарету. — Его тоже больше не видела?

— Видела, — горько улыбнулась Марина. — Как раз на вокзале. Марина увидела Степана еще с открытой площадки вагона. Будто

по телеграмме встречал.

— Степан, — позвала Марина.

Степан увидел ее, рукой приветствовал.

— Откуда это ты едешь? — торопливо подойдя, спросил Степан. Марина на его вопрос не ответила.

— А ты что тут делаешь?

— Знакомого парня в Москву проводил.

— Меня отвезешь домой? — спросила Марина.

— С большим удовольствием, — развел руками Степан. Про Марину Степан знал все. Интересовался.

— Пойдем ко мне? — спросил Степан. — Кофе попьем, музыку послушаем. У меня есть новые грампластинки.

Дома не знали, что Марина приехала, а ей было уже все равно.

— Пойдем, — сказала Марина.

Начали снова встречаться. Степан хорошо обращался с Мариной. «Мир не без добрых людей», — думала Марина. Во все услышанное

Степане уже не верила. Даже не упрекнула за то, что он рассказал Армену об их отношениях. «Любит меня, — думала она, — поэтому, наверное, и рассказал». Говорил, что всегда любил Марину, любит

будет любить. Однако чего-то он боялся, не хотел идти с Мариной в загс. Чего он боялся, Марина не понимала.

Но вскоре все выяснилось. Марина была беременна. Степана не было, он на несколько дней уехал в командировку в Москву. Через неделю приехал, сразу позвонил Марине, сказал, что очень соску-чился, пригласил ее к себе домой. Марина была уверена, что он сойдет с ума от радости, услышав о ребенке. Однако так не вышло. Восторженную новость Марины он встретил холодно, более того, побледнел. «В Баку у меня есть семья, — сказал, — прошу, не позорь меня, Марина». Бросился в ноги, говорил несвязно, умолял. И по-вел Марину к знакомому гинекологу.

Врач настаивал. «Не могу подвергать риску, — говорил он, — она не сможет больше иметь детей, вы понимаете это?» Потом они

чем-то долго говорили. Врач согласился. Марина заплакала. Ув-лекшись счастливыми грезами, как она мечтала о ребенке! Ей всегда казалось, что, когда она выйдет замуж, обязательно родит сына, с русыми волосами, красивого. Представляла, как будет одевать, как причесывать. Даже имя дала — Ален. В одно мгновение Марина все это вспомнила и заплакала. Врач хотел успокоить ее, что-то говорил, но Марина не слышала, не могла понять, о чем говорит врач.

мыслях ругала всех, и родителей, что ее родили на свет, осо-бенно отца, который вроде ревновал, развелся с матерью, оставив ее

младшего брата с ней, женился на другой и живет в Средней Азии. Может быть, все бы так не случилось, если б они не разошлись? Ру-гала Степана и Армена за то, что оставил ее и уехал в Волжск. «Если знал, что не женишься на мне, — в мыслях говорила она Степану, —

зачем ты в ту ночь так поступил со мной?» И от злости и жалости

самой себе Марина плакала. Даже хотела покончить с собой. Ни-кого не хотела видеть, ни с кем не хотела разговаривать.

Марина замолчала. Я не поднимал взгляда, не смотрел на Марину.

— Уйдем? — попросила Марина. — Допивай кофе и пойдем. Воздух на улице был холодным, и луна захрустела на морской

воде. Скамейки в парке были заняты, мы медленно гуляли по алле-ям и молчали. Бескрайняя поверхность моря сейчас была не темно-зеленой, а полностью темной вперемешку с черным. Отдаляясь, она сливалась с небом. Вдали, из-за моря, уже поднялась луна, она бес-препятственно плыла в чистом звездном небе вверх, по-прежнему освещая то тут, то там чернеющие дощатые площадки рыбаков.

— Зачем рассказала? — тихо укорила себя Марина. Пауза.

— Зачем вспомнила все это?

Пауза.

— Это моя жизнь, хорошая ли, плохая — моя. Снова пауза.

— Я тебе рассказала мою жизнь, — заговорила она, не глядя в мою сторону. — Скорее, одну часть моей колючей жизни.

Вздох. Несколько минут раздумья. Привычным движением голо-вы Марина откинула назад волосы, спадавшие на лоб.

— Я тебе правду сказала, Ваграм, — снова заговорила она. — Моя жизнь в газете не поместится, не пробуй писать. Я к жизни подо-шла легкомысленно, и жизнь достойно мне отомстила. Про таких, как я, правильно говорят, что мы редко бываем одни, но очень часто

итоге остаемся одинокими. А если вдруг напишешь, напиши, что да, я была виновата. Я не смогла уберечь то святейшее чувство, ко-торое ты питал ко мне. В жизни такое дается только один раз, а по-сле — все не то. Знакомишься, встречаешься, говоришь, кажется, нравится, даже что уже любишь. Но это только кажется, потому что со временем проходит так называемая любовь, и ты снова твердо чувствуешь, что это была не настоящая любовь. Мне так кажется, Ваграм, что если ты своим поведением не удержишь того, кто тебе от души нравился и был твоей судьбой, данной свыше, то жизнь заставит тебя до конца сожалеть и молча страдать от твоего глупо-го шага. Почему мы в жизни иногда слепнем? — после некоторой

паузы добавила она. — Почему мы только потом понимаем, кто был достоин, а кого мы выбрали?!

Марина молчала. Ушла в свои мысли.

— Дай сигарету, — сказала она.

протянул пачку, чтобы Марина взяла сигарету. Потом поднес зажигалку, держал, пока она прикуривала, и в свете пламени на короткий миг увидел подавленное лицо Марины. «А где теперь этот Степан?» — подумал я.

— А Степана я вижу, — вдруг сказала Марина, и я невольно по-смотрел на нее. — Получил новую квартиру на нашей улице. Рабо-тает где-то на высокой должности. Часто вижу, в субботу или в вос-кресенье. Семью привез из Баку. У него два сына. Прохожу мимо них, а он даже голову не поднимает, чтобы посмотреть на меня.

женой под ручку гуляют. Если вдруг видит меня, сразу убирает руку от жены. Жена меня, конечно, не знает. И я все же думаю, как ничтожны, мелки, дешевы и жалки мужчины!

— Я думаю, — немного погодя, продолжила она, — обычно ниче-го случайно не происходит. В этой жизни все или испытание, или наказание, или благодать, или, скажем, знамение, и каждый, кто появляется в нашей жизни, несомненно, имеет какое-то влияние на нас. Некоторые учат нас быть мудрыми, уметь прощать, быть счаст-ливыми и радоваться началу каждого дня. Некоторые учат быть бо-лее сильными, а некоторые, в частности, не учат, прямо ломают нас, однако после этого мы приобретаем опыт и стойкость для будущих бедствий. Видимо, каждого необходимо оценивать соответственно и понимать: если он появился в твоей жизни, значит, так и должно было быть, потому что, действительно, в этой жизни ничего случай-ного нет.

Марина посмотрела на часы.

— Не опоздай на автобус.

— Времени еще достаточно, — ответил я.

— Послушай, Ваграм, если бы дни вернулись назад! — мечтатель-но сказала Марина. — И мы снова были бы там, выше села, в вашем лесочке, помнишь? Я в красном, вокруг нас совершенная тишина, от легкого ветерка колыхаются цветы, между деревьями виднеется глубокое небо, ваше село хорошо видно, и чуть подальше — поляна, на которой загораются и светят последние лучи солнца, пылая на тропинке. Помнишь это?

Разглядывая ее в этот лунный вечер, я с изумлением думал

том, что тогда, много лет назад, она тоже была в красном. Мо-жет, и на эту встречу специально пришла так одета, чтобы вновь напомнить мне о давно ушедших днях, проведенных с ней в на-шей деревне…

— Да, случись такое, чтоб мы снова начали встречаться, как раньше, — опять заговорила она, — не зная проблем, беззаботно гуляли бы на ваших полях и в горах, бродили бы по этим улицам. Только бы было так, чтоб дни вернулись назад, пусть бы ты не был журналистом, пусть был бы простым рабочим здесь, как в то время, только бы ты был, назад бы пошли дни… Но невозможно, — груст-но сказала Марина. — Дни назад не идут.

Мы дошли до их дома. Я посмотрел наверх.

— Ваши еще не спят, — сказал я. — У вас горит свет.

Марина долго смотрела на меня. Смотрела, не моргая, потом сказала:

— Есть такой вид бабочек, которые живут всего один день. Бабоч-ка с золотыми крылышками прожила целый день. И этот день был пасмурным, лил дождь, не переставая. Где я услышала эту историю, вспомнить не могу. Прошла жизнь бабочки с золотыми крыльями, — продолжила Марина, — и златокрылая бабочка так и не узнала, что дни бывают и солнечные, мир бывает полон звонких голосов. Так прожила маленькая бабочка свою короткую жизнь. — Марина сно-ва посмотрела на меня. — Бабочка с золотыми крылышками — это я, Ваграм, — вздохнув, сказала она, а потом добавила: — Хотя бы иногда приезжай. Если это возможно.

трепетно взял руку Марины.

— Ты еще помнишь нашу любовь? — спросил я, и голос мой задрожал.

— Что значит «помнишь»? — сказала Марина в отчаянии. — Пока не придет завтра, человеку трудно понять, что сегодня было хо-рошо. И как мало нужно, Ваграм, чтобы человек чувствовал себя счастливым, и как много, чтоб не чувствовать себя несчастным. Что говорит Марк Твен про Адама? Что Адам был человеком и его за-ветным желанием было яблоко с райского дерева, не потому, что это было яблоко, а потому, что оно было запретным. Да, — с горечью добавила она. — Издалека, наверное, все кажется сладким. Человек

чувствует глубину любви лишь после ее потери. И какая польза от этого? Все сейчас потеряно.

«Мы ничего не берем с собой из нашего прошлого, — поду-мал я, — ничего не берем, кроме воспоминаний».

вдруг на одном из верхних этажей кто-то включил магнитофон. Может, даже это был не магнитофон, может, радиоприемник или телевизор. Не это было важным. Важна была сама музыка и песня.

непроизвольно сжал руку Марины, и мы посмотрели наверх. Это была забытая нами песня, которую много лет назад мы с Мариной слушали в нашем старом сельском клубе. Как раньше, парень, бро-шенный девушкой, горестно пел о том, что он гуляет по всем тем местам, где они были вместе, клялись в любви, но теперь его душа опустела и разбито уже сердце, и больше уже ничего не утешит его, все прошло безвозвратно.

Распустится весна, а с ней любовь,

Раскроются красивые цветы…

Но не распустятся те листья вновь,

Что прошлой осенью умерли…

— Помнишь, Ваграм? — спросила Марина дрожащим голосом.

— Помню, — сказал я, гладя золотистые волосы Марины.

— А теперь опустела моя душа, — снова тихо сказала Марина, —

разбито уже мое сердце, и уже ничего-ничего не утешит меня, все уже потеряно.

— Марина…

— Ничего не говори, Ваграм. Прошу. Мне ничего не нужно. Ни жалости, ни участия. — В темноте блеснули слезы Марины. — Только, если сможешь, раз в два-три года приезжай. И всегда помни свою прежнюю Марину. А теперь… иди, — не сдерживая слезы, ска-зала Марина. — Счастливого пути тебе…

Не сделав и пары шагов, я невольно обернулся назад. С измучен-ным лицом, чуть подсвеченным луной, она молча стояла в полутем-ном дворе.

Вдали, словно из далекой глубины лет, тоскливо и протяжно гудел маневровый локомотив.

ИЗВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Дом стоял на окраине села, лицом к солнцу, другой стороной —

лесу, отдельно от остальных домов. Стоял на холме одинокий и вроде покинутый. В течение всего дня лес источал приятные за-пахи. Птицы там очень рано начинали свой предутренний концерт, купаясь в лучах солнца. А по ночам, когда все вокруг засыпало, по-гружаясь в мягкую безбрежную мглу, со стороны ущелья Бахчута был слышен тоскливый зов ночной птицы.

далеком тумане прошлого таким запомнился родной край. Теперь же, сидя в углу веранды, Аветис пристально смотрел по сторонам: казалось, ничего не изменилось. Сзади дома, в лесу, по-прежнему, перебивая друг друга, пели дрозды, возвращая его в те да-лекие дни, которые прошли как сон и, увы, никогда не вернутся назад.

Со стороны веранды, сразу за оградой приусадебного участка, начинались колхозные поля, раскачивающиеся от прохладного ве-тра, над ними сверкал, дрожал теплый туман. Не то на скошенных полях, не то на окрашенных маками плоскогорьях бесконечно, не прерываясь, пели жаворонки, и их грустная песня звенела на узких дорогах между полями.

Сколько раз мысленно он бывал здесь, в этой деревне с соломен-ными домиками, длинными сараями, маленькими приусадебными двориками! Уставший после долгой дороги, он сел в углу веранды,

тоской оглядываясь вокруг, и его сердце беспорядочно застучало в груди, готовое вырваться наружу.

Аветис, не мигая, смотрел на село, которое, измученное жарой, свернулось у подножия холма. Его глаза нетерпеливо скользили по знакомым лесам, холмам; на лугах и в ущельях он видел тропинки, которые тосковали по его следам. Кусты шиповника, на которых в середине апреля раскрывалась роза с красными лепестками,

цветущая темно-синяя фиалка… Да, все вокруг было до боли знако-мо, ничего не изменилось.

Аветис сидел долго и не хотел вставать с места. Не потому, что устал, проделав длинную дорогу: ехал на товарном составе до Евлаха, оттуда много прошел пешком, часть пути проехал на подводе, потом снова пешком целый день и ночь. Это была не усталость, нет. Там, далеко, в Сибири, в степях Украины и далее в Средней Азии, когда на лошадях неслись на басмачей, он долго мечтал вот так сидеть на веранде собственного дома, долго смотреть на близкий ему и дале-кий Хндзахут, тоскующим взглядом окинуть его высокие горы, поля, утопающие в цветах и зелени, объяснить сыну, что его вынудило оказаться в чужих краях.

вот он вернулся спустя двадцать пять лет, наконец, добрался домой из далеких странствий и снова должен уезжать. Должен уе-хать… Неизвестно, посчастливится ли ему еще хоть раз посмотреть на родные луга и ущелья?

Жизнь — бесконечная дорога, человек — путник. Куда приведет его дорога, одному богу известно. Дороги снова его зовут. И почему так случилось, почему дороги эти отнеслись к нему, как неродная мать?

Он свил себе гнездо здесь, а значит, должен был жить здесь, по-тому что, куда б ни пошел, сердцем он не смог оторваться от этих мест. Должен был жить здесь, закончить строительство второго этажа дома, жить счастливой жизнью, но жизнь повела его иными дорогами, жил он под чужим небом, скучая по голосу сына, который вырос без него и стал уже мужчиной, создал семью.

Аветиса чуть сердце не остановилось, когда его невестка, под-талкивая малыша, тихо сказала: «Подойди, Авик, подойди к дедуш-ке». «Авик?» — удивился он. «Да. Его зовут Аветис, но мы называем Авиком. Он пока маленький, поэтому».

Аветис встал с места, от волнения мышцы лица напряглись, ноз-дри раздулись. «Значит, не забыли меня», — подумал он про себя,

из его груди вырвался глубокий вздох. Удивительно, когда ничего невозможно высказать словами, человек вздыхает, и этот вздох, ка-жется, приносит облегчение его душе.

Аветис невольно посмотрел на сына, заметил его хмурый взгляд, направленный на жену, и улыбка на его лице мгновенно погасла, как зажженная спичка от ветра.

Он прикурил сигарету, отвернувшись, снова стал рассматривать близкие и дальние поля, высокие горы, вершины которых касались лазурного неба. На полях снова пели жаворонки, из леса донесся го-лос кукушки, и этот голос тоже был тоскливый, где-то кто-то точил косу: «виш-вуш-ш… виш-вуш-ш…». Человека не было видно, звук

ветром то приближался, то снова отдалялся. Взгляд Аветиса устре-мился за извилистой старой дорогой, уводящей из села. Эта дорога поднимается по склону высокой горы напротив, поворачивается

входит в лес, потом выходит из леса, идет по основаниям холмов, входит в ущелья, местами показываясь наблюдающему издалека,

исчезает из виду. По этой дороге он ушел в последний раз… Время от времени отец исподтишка смотрит на сына, но взгляд

сына по-прежнему холодный, чужой. Сын не хотел, а может, не мог смириться с той мыслью, что этот человек, приехавший издалека, измученный, постаревший раньше времени, и есть его отец, родной отец, которого он потерял много лет назад, а теперь непонятно, за-чем он вернулся.

На улице лето, жаркий июнь. Слышно, как по ту сторону при-усадебного участка на золотистом пшеничном поле шелестят по-желтевшие колосья. В то время, двадцать пять лет назад, было такое же лето, воздух над полем накалился и дрожал. А, может, сыну через столько лет так только кажется? Двадцать пять лет… А как будто все это произошло вчера.

Удивительно, какой длинной кажется жизнь, когда ты маленький.

как она коротка, когда смотришь на нее с высоты своих лет. Ему в то время было всего четыре года. В его детской памяти запечатлел-ся этот день: отец с двустволкой в руке, разъяренный, орал на мать, и глаза его почему-то полностью были красные. Мама тоже что-то говорила и в то же время плакала. Он испуганно смотрел в разные стороны, в открытое окно был виден двор, там собралось достаточно много людей, озабоченные, они стояли перед домом. Затем, еще раз крикнув на мать, отец вышел из дома, по-прежнему крепко держа в правой руке винтовку. Он быстрыми шагами пошел к калитке, и толпа расступилась, пропуская его.

Отец вышел на улицу, не оглядываясь, пошел по дороге, веду-щей в ущелья. Потом из дома вышла мама (он не знал, не понимал, что происходит), лицо ее было белым, а губы дрожали. Увидев ее, люди облегченно вздохнули, кто-то в наступившей глухой тишине

дрожащим старческим голосом сказал: «Слава тебе господи, хорошо, что не произошло еще одно убийство». Толпа разошлась по своим домам, двор опустел.

Мама все еще была бледна, временами вздыхала и беспокойно глядела в сторону ущелий. А он опять ничего не знал, не мог понять, что произошло.

— Каковы в этом году поля? — после долгого молчания заговорил отец. — Есть что-нибудь на них?

— Да, ожидается хороший урожай, — ответил сын, не глядя в сто-рону отца.

Он, конечно, понимал, что мысли отца совершенно в другом месте. Он ясно видел, как отец продолжал смотреть на дорогу, вы-ходящую из села, которая, извиваясь, как горная речка, спускалась вниз, к ущельям. По этой дороге отец ушел в последний раз.

В последний раз… «Мама, а почему отец ушел из дома? Почему оставил нас?» — спросил он однажды у матери. Она тогда долго смо-трела на сына и, наконец, сказала: «А ты часто думаешь об этом?» «Да», — быстро ответил сын. Мать снова долго смотрела на сына, потом, отводя взгляд, сказала: «Напрасно, сынок, твой отец был не-умным: умный человек не поднял бы ружье на жену, не бросил бы семью. Он не любил людей. Вот каким был твой отец. Не стоит его вспоминать, он не достоин этого».

Сын старался вспомнить хотя бы один случай, когда отец был до-брожелателен и любезен с ними, но не мог — такого случая не было. Может, он был маленьким, не помнил? Но ведь отец же убил чело-века! Милосердные, хорошие люди не убивают своих односельчан. Этот факт исключить было невозможно, отец был убийцей.

Необычными были слова старика Апетнака. Он говорил: «Теряя богатство, человек ничего не теряет, теряя честь, много теряет, теряя смелость, теряет все. Твой отец был настоящим мужчиной, сынок, уважительным и храбрым человеком. Помни его всегда».

От противоречивых мнений об отце у сына кружилась голова. Но это было давно, с тех пор много воды утекло, в памяти сына стер-лись и лицо отца, и воспоминания о нем. Он привык к тому, что

него нет отца. Нет отца — и все! После этого и не нужно, чтоб был, до сих пор жили без него, проживут и потом, достаточно того, что

него есть любимая мать, которой тоже, наверное, не нужен был

такой муж. Вот она, мать, забилась на кухне в угол и углубилась

свои воспоминания. Она даже не подошла к столу, ничего не по-ела. Вероятно, ей было тяжело сидеть за одним столом с человеком, который без угрызения совести бросил ее, так и не подумав, что ей было несказанно тяжело в одиночку растить сына.

— Эх, сынок, — глядя куда-то вдаль, заговорил отец, — сколь ко-ротко время между тем, как человек безмерно молод, и когда он уже приближается к старости.

— Приближаясь к старости, — задумчиво сказал сын, — человек начинает понимать ценность семейного очага.

Отец повернулся к сыну и в ответ сказал:

— Старость, видимо, наступает для того, чтобы испытывать горечь, но она должна быть достаточно разумной, чтобы безропотно пережить ее.

— Но ведь есть же счастливая старость? — сказал сын.

— Счастливая старость? Счастливой старость не может быть. Так говорят глупые люди. Старость может быть или мирной, или несчастной.

Отец помолчал, потом продолжил:

— Старость мирная, когда ее уважают, горькая и несчастная, когда покидают, забывают старца, оставляя его в одиночестве.

— Легкомысленная молодость тоже несчастье, — слова сына про-звучали как выстрел.

— Эх, сынок, — глухо отозвался отец, дрожащими руками при-куривая сигарету. Он замолчал, ненадолго задумавшись, затем сказал:

— Вижу, есть вещи, о которых ты не знаешь и так и не узнаешь никогда, потому что не все можно выразить словами.

Сын посмотрел на отца и, встретив его взгляд, отвел глаза в сто-рону. Он, конечно, понимал, что его сыновний долг — считать своим отцом этого приехавшего издалека человека. Однако язык не поворачивался произнести это слово, ему казалось, что в этом есть что-то оскорбляющее святые чувства.

— Вероятно, в жизни бывает и такое, когда не важно, какой ты

жизни. Действительно важно то, как ты себя преподнесешь, — заговорил отец с горькой усмешкой.

Сын молчал. Он очень хорошо знал, что неблагодарный сын хуже постороннего, в чем-то даже преступник, ибо сын не имеет права

быть безразличным к отцу. Но в чем он виноват, если не может при-нять его за родного отца и лицемерить тоже не может.

— Сюда меня привел ты, сынок, — снова заговорил отец, с трудом выговаривая слова. — Из-за тебя я преодолел тысячи километров.

— Зачем? — спросил сын, хотя знал, что отцу нелегко будет от-ветить на этот вопрос. Он даже и не ждал ответа.

Сын продолжал смотреть на отца безучастным, отсутствующим взглядом, смотрел так, как смотрят на совершенно постореннего, незнакомого человека. Он никак не мог привыкнуть к той мысли, что этот чужой человек — его отец. Хотя он так хотел бы освободить свое сердце и душу от подозрений, чтобы суметь обнять отца, как может обнять истосковавшийся сын, произнести заветное слово «отец», вкус которого давно, очень давно он забыл. Однако вместо печали, сыном овладел какой-то ледяной холод, и он был бессилен преодолеть его.

— Как живешь, сынок? — неожиданно спросил отец.

— Как видишь, — колеблясь, неопределенно ответил сын.

— В жизни бывают трудные моменты, — спокойным голосом за-говорил отец. — Необходимо противостоять, поворачиваясь спиной

худшему, и лучшие дни придут сами по себе. Чтобы быть счастли-вым, нужно верить в возможность быть таковым.

— Словом, большие трудности временны, а на маленькие не стоит обращать внимания. — Сын пристально посмотрел на отца, не отво-дя от него взгляда, и продолжил: — Не зря говорят, что расстояние от счастья до несчастья и, наоборот, от несчастья до счастья — всего один шаг.

— Да, это так, — откликнулся отец. — И это, видимо, оттого, что от счастья люди больше глупеют, чем от несчастья.

— Тот, кто не может удержать счастье, когда оно приходит, не имеет права жаловаться, что его больше нет. Несчастье с неба не падает, оно рождается от человеческой глупости.

Отец покачал головой, глубоко вздохнул.

— Кто много думает, тот мало говорит, — сказал он. — Я, к несча-стью, много времени имел для долгих раздумий. И если бы не было этого, может, я такое расстояние не преодолел бы.

Сын услышал позади себя шаги матери. Он повернулся к ней и, встретив ее печальный взгляд, сразу поднялся с места.

— Нужно идти в школу, наверное, все собрались, ждут тебя, — сказала мать, не глядя в сторону сына. — Иди, попрощайся с друзьями.

Сын удивленно посмотрел на мать. Он ведь утром ходил в школу,

мать знала об этом. Но потом он понял, что, по всей вероятности, матери тяжело слышать разговор между отцом и сыном.

— Из учителей многие уходят? — спросила мать.

— Шесть человек. Есть еще выпускники этого года. Несколько человек уходят даже добровольно.

— Иди, сынок, иди, попрощайся, — тихо сказал отец, — только скорей возвращайся.

Сын молча ушел с веранды, бесшумно закрыв за собой дверь. Во-царилась тяжелая тишина. Не слышны были также голоса невест-ки и внука. Вдали, на лугах, временами слышен был грустный зов куропатки.

— Ты его специально отослала, — сказал Аветис.

Жена не ответила.

— Тебе нежелателен мой разговор с ним, — снова заговорил Аве-тис, — но зря.

— Без отца дети рано взрослеют, — сосредоточенно ответила жена. — И без этого разговора он все понимает, какой смысл вы-ворачивать его душу? — Она помолчала, потом, потупив взгляд, продолжила: — Только богу известно, что я пережила, ценой каких лишений я его вырастила. С адскими мучениями я его вырастила, дала образование. В школе он самый молодой учитель, но все его любят и уважают. И не только в школе, в селе все, от мала до велика, говорят о нем с уважением. А если люди отзываются положительно

твоем ребенке, значит, они хорошо говорят и о тебе.

— Тем не менее, я бы хотел по возможности поговорить с ним.

— Но зачем?

— Затем, Сирануш, что ты тоже знаешь, что один отец для сына дороже, чем сто учителей и даже все село.

В уставших, раньше времени потухших красивых глазах жены мелькнула еле заметная улыбка. Услышав свое имя, она вдруг вспом-нила один момент из прошлой жизни, о котором давно, очень давно забыла, или ей казалось, что забыла. Муж произносил ее имя по-особому, не так, как все. В этом было что-то сладкозвучное, незамет-ное для посторонних. И эта благозвучность в голосе мужа каждый

163



раз, когда он произносил ее имя в те далекие дни молодости, застав-ляла ее сразу останавливаться, улыбаясь, долго смотреть на мужа, одновременно чувствуя, как от нежности и любви сердце в груди начинает часто стучать. Боже, как давно это было! И было ли?

Улыбка померкла, погасла в глазах жены. Подняв взгляд на мужа, она сказала невозмутимо:

— Легко стать отцом, трудно им остаться.

— Эх, Сирануш, Сирануш, — тяжело произнес Аветис, сдерживая глубокий вздох, идущий из глубины души, и его взгляд вновь устре-мился вдаль.

Там, в дрожащем от летнего зноя воздухе, ясно была видна скала Сарнатана. Чуть ниже — поле Бахчута, по краю поля, местами за-ходя в лес и выходя из него, дорога, карабкаясь по камням вверх, поднималась к горе Кагнахач, в села, которые расположены по ту сторону горы: Арачадзор, Гарнакар, Шахмасур, Цмакаог, Ванк.

Весна только наступила, на склонах и вершинах гор снег еще не растаял, и мутные талые воды, спускаясь вниз по ущельям, дорогам, идущим с гор, стремительно текли по сельским улицам, наполняя их веселым весенним журчанием. Приятно в это время года стоять посреди села, во дворе кузницы, прислушиваться к журчанию воды, беседовать о прошлых и будущих днях.

В один из таких весенних дней со стороны Бахчута показались два всадника. Они направлялись в сторону села. Перед кузницей стояло несколько человек. Они внимательно смотрели на дорогу, спускающуюся с гор, но всадников узнать не смогли.

— Вроде, не из наших мест, — наконец, заговорил кузнец Григор, ни на кого не глядя.

— Да, видно, это так, — подтвердил парикмахер Айказ, прищу-рившись, вглядываясь вдаль.

Среди собравшихся Айказ был самым молодым, и в селе многие знали, что он неравнодушен к прекрасной дочери кузнеца Григора. Скоро родители должны пойти в дом кузнеца на помолвку. Хитрые голубовато-зеленые бегающие глаза Айказа выдавали себя, в по-следнее время он ни на шаг не отходил от Григора.

— Не из наших краев, — сказал Айказ, закуривая сигарету. Курили, беседуя и внимательно глядя на дорогу. К седлу лошади

была привязана маленькая раздувальная форсунка и другие лудиль-ные мелочи.

164



Кто-то засмеялся:

— Айказ, приготовь свадебные кастрюли, лудильщики едут. Григор притворился, что шутки не услышал.

— Добрый день, — сказал, приближаясь, один из всадников, чер-нобровый, черноглазый молодой парень лет двадцати — двадцати двух. Другой, намного моложе него, молчал.

— День добрый, — ответил кузнец Григор, — смею спросить, из каких вы мест?

— По ту сторону реки Хаченагет, из села Бадара, — снова загово-рил тот же парень, — бродим из села в село и лудим, что попадется из посуды.

— Правильно делаете, — поддержал Григор, одобрительно ка-чая головой. — Любая работа, выполненная честно, достойна уважения.

Тем не менее, оставалось неясным одно: из деревень по ту сто-рону Хачена каждый год обычно приходил хромой Арсен. Как во всех больших и маленьких деревнях, он имел знакомых в Хндзахуте,

каждый раз, являясь весной, он останавливался у кого-то дома. Выходя на лобное место села, начинал кричать: «Эээ-й-й, посуду лужу, посуду лужу…» Село к нему привыкло, как привыкают к воз-вращению ласточек.

— Но ведь по вашему делу Арсен приезжал, наверное, знаете? — снова заговорил Григор. — Как у нас говорят, он был здесь своим человеком.

— Арсена больше нет, — грустным голосом сказал старший. — В наших краях была эпидемия тифа, много людей ушло. В нашей де-ревне, например, бывало, в день умирало по пять—шесть человек.

— Господи, упокой их души, — грустно произнес старый кузнец

снял шапку. Другие последовали его примеру.

— Очень трудные времена, — продолжил незнакомый парень. — В деревнях голод. Конечно, не было бы голода, так бы по селам не скитались.

Все сразу замолчали, то ли не хотели нарушать гнетущую тишину, то ли оттого, что просто так, сам себе, громко раздумывая, один из собравшихся, Апетнак, который до этого молча стоял в стороне, со вздохом сказал:

— Ээх, жизнь…

165



— Жизнь, не зря говорят, иногда хуже смерти. Турок вне правил, но слово его правильное, — растягивая слова, заговорил кузнец Григор. — Он говорит: «Дуняда беш гюн вар, бешы да гара, истясян, гюль, истясян, агла».

— А что это значит, переведи, послушаем, — сказал парикмахер Айказ.

Он с перекошенным лицом выпустил вверх дым от сигареты. Почему-то с первого взгляда незнакомые ребята ему не понравились, и, вмешиваясь в разговор, он хотел показать, что он будто что-то со-бой представляет.

— Это означает, что жизнь человека — это путь в пять дней, — объяснил Григор, — и эти пять дней проходят по-черному, хочешь — смейся, хочешь — плачь. Это так.

— Ничего, настанет и хороший день, — снова заговорил Апет-нак. — Человек не для того пришел в этот мир, чтоб только мучить-ся, страдать. Нам тоже удача улыбнется.

— Если бы не надежда, что бы мы делали? — засмеялся Айказ. — Дважды не живешь, один раз живешь.

— А что это значит, переведи, посмотрим, — сыронизировал Апетнак.

— Это означает, что есть люди, которые эту единственную жизнь тоже не могут прожить как следует. Пока вы будете ждать, что откуда-то пробьется свет, — продолжил Айказ, — вся жизнь пройдет. Живи, пока ты есть, остальное — мираж.

Никто не отреагировал.

— Мы хотим остаться в вашем селе на несколько дней, — нако-нец, заговорил чернобровый, черноглазый парень, улыбаясь собрав-шимся. — Меня зовут Аветис, а это мой двоюродный брат, он мне помогает, его зовут Шаварш.

Улыбка Аветиса располагала к душевному разговору. Гри-гор улыбнулся в ответ. Глядя на Григора, присутствующие также заулыбались. Только Айказ был безразличен и зло смотрел на пришедших.

Арсена сразу забыли. Что делать! Такова наша жизнь, чужие по-койники быстро забываются.

— Добро пожаловать, — сказал Григор, — наш народ всегда отличался гостеприимством. Это святой закон, перешедший к нам от дедов наших. Айказ, ты какого мнения? — усмехнулся Григор.

166



— Мне все равно, — произнес Айказ недоброжелательным то-ном. — От меня ни хлеба не просят, ни воды.

— Если не желаете, можем поехать в другое село, — слегка оби-девшись, произнес Аветис с виноватой улыбкой.

— Почему должны не желать? Наоборот, мы бесконечно рады, — сказал Айказ и, обращаясь к будущему тестю, фальшиво улыбаясь, добавил: — Дом твоего брата свободен, пусть там живут. Все равно за два дня он из города не вернется.

Григор сделал вид, что не понял иронии Айказа, и сказал:

— Идемте, гости от бога…

Айказ в ярости стиснул зубы, но ничего не сказал.

Дом был на окраине деревни, родник по дороге. Рано утром, когда встает солнце, и по вечерам, когда солнце опускается, достигая вер-шин горы Кагнахач, деревенские девушки с кувшинами идут за водой.

Увлеченные работой, Аветис и Шаварш почти не имели времени взглянуть в сторону дороги, ведущей к роднику. Только на третий день они вроде заметили, что дорога к роднику в нескольких сотнях шагов от дома. После дождя по протоптанной дороге шла девуш-ка с кувшином на плече. Первым ее заметил Шаварш. Ветер, как избалованный мальчишка, теребил волосы девушки, то откидывая их назад, то закрывая лицо. Шаварш долго смотрел вслед девушке, потом, улыбаясь, произнес:

— Аветис, скажи честно, ты сможешь посмотреть прямо на солнце?

— На солнце? — Аветис невольно посмотрел в сторону гор, из-за которых лениво вставало багровое солнце, и понял, что речь шла не

солнце, спросил: — А где она?

Шаварш  взглядом  указал  на  дорогу  и  сам  себе  пробормотал: «Почему бы твоей матери не родить было несколько таких, как ты?» Аветис не слышал его. Он потушил паяльную лампу, отставил

сторону и пристально смотрел на дорогу. Девушка шла непринуж-денно и легко, порой прижимая на затылке непослушные волосы, и ее рука белела в волосах, как расческа из слоновой кости.

Шаварш удивленно посмотрел сначала на шипящий язык пламе-ни паяльной лампы, потом на Аветиса и засмеялся:

— Что с тобой случилось, Аво?.. Нет, братишка, видно, в этой деревне ты укоренишься.

167



— Тебя это не касается, займись своим делом, — Аветис попробо-вал улыбнуться. В подобных случаях единственное спасение — при-твориться беззаботным, но это ему не удалось: вместо улыбки на его лице появилось что-то грустное и тут же исчезло. — Я ее видел, —

он рассказал о том, что два дня назад спустился на площадь в цен-тре села и там случайно встретил эту девушку. — С того момента мне нет покоя, — признавшись, добавил Аветис, — во сне ли, наяву, я вижу ее перед глазами.

Они помолчали, потом Шаварш сказал:

— Что ты теперь будешь делать?

— Сам не знаю.

— Я бы на твоем месте пошел и во всем признался ей.

Аветис внимательно посмотрел на Шаварша, будто в уме прики-дывал, насколько тот прав, и продолжил незаконченную работу.

Десятки тропинок выходят из дворов, огибая приусадебные участки вдоль всей ограды, идут и сливаются в дорогу, ведущую

роднику. Солнце только встало, и в его прозрачно-золотистых лучах дорога была подобна серебряному поясу. По дороге, ведущей

роднику, Аветис не пошел, а пошел сверху, через поле. Иногда останавливался под ореховыми деревьями и смотрел на дорогу, ве-дущую из села к роднику. Никого не было. Он спустился со стороны скалы к роднику, ему очень хотелось поговорить с этой девушкой, которая отняла у него покой и сон. Он стал ждать, когда незнакомка придет за водой. А может, сегодня вообще не придет?

Внизу, в ущелье, булькала вода, журча, выливалась в длинную деревянную канаву и в ней расходилась волнами. На глади про-зрачной воды канавы виднелось голубое небо над дальними горами, от прохладного ветра качались, свесив головы, буковые и грабовые деревья.

Услышав шаги, Аветис встал позади граба с большим дуплом. К роднику подошла девушка. Она подставила кувшин под струю, и вода, заливаясь смехом, стала петь в пустом кувшине. Это была та самая девушка. С деревьев, сверкая на солнце, спадали капли утрен-ней росы. Аветис четко видел нежный профиль девушки, черные длинные ресницы, приоткрытые губы и красивую белую шею, еще не задетую солнечным загаром. В открытом вырезе платья Аве-тис увидел грудь девушки, пышную, как первый снег, и такую же

168



снежно-белую. Он непроизвольно сделал шаг, под ногой треснула сухая ветка. Девушка испуганно отскочила назад, выпрямилась. Вода больше не журчала в кувшине, кувшин уже наполнился.

— Прости, сестренка, я напугал тебя, — сказал парень, выходя из-за дерева.

— Нет, ничего, — вздохнула девушка. Она, действительно, испугалась.

— Неужели я такой страшный? — улыбнулся парень.

Он был из другого села. Был бы из их села, девушка ответила бы: да, ты страшный, очень страшный, ужасный, неимоверно страш-ный, но… он из другого села. И, кроме того, он совершенно не был страшным, наоборот.

— Нет, что ты говоришь? — сказала девушка. — Это просто я трусливая, даже стрекоз боюсь.

Она  замолчала.  Вокруг  стояла  тишина,  только  ветерок  играл

верхушках деревьев и роса, стекая с листа на лист, падала на влажную землю. Девушка взволнованно осматривалась вокруг, не зная, куда спрятать глаза от пристального взгляда парня. Потом нашлась:

— Ты, наверное, пришел напиться, да?

Напряженное до этого лицо Аветиса расслабилось, он также не знал, о чем говорить, несмотря на то, что он о многом хотел сказать девушке.

— Да, я хотел попить воды, — сказал он.

Девушка быстро взяла оловянную кружку, стоявшую на краю родника, сполоснула под водой, потом наполнила и протянула пар-ню. Аветис выпил, рукавом вытер губы и вернул кружку девушке.

— Спасибо.

Девушка поставила кувшин на плечо, и вода застенала внутри него.

— Ты уже уходишь? — спросил Аветис. Он еще не сказал того, что хотел сказать. — Не уходи, прошу.

Она растерянно посмотрела на него.

— Но я должна идти домой, — сказала она, — отец может рассердиться.

Это было поводом, чтобы еще немного поговорить.

— А кто твой отец?

Девушка сняла с плеча кувшин, посмотрела на парня:

169



— А зачем тебе это? Могу и сказать. Отец мой — сельский кузнец, зовут его Григор.

— Я это знаю, — признался парень. — Знаю и то, что тебя зовут Сирануш, но дома тебя зовут Сируш.

— Зачем спрашиваешь меня, если обо всем знаешь? — не то

упреком, не то с удивлением спросила девушка, улыбаясь.

— Я побоялся, что ты вдруг уйдешь, и все вокруг сразу опустеет, — сказал парень. — Там, где тебя нет, для меня пусто.

Сирануш зарделась и, слегка касаясь пальцами руки парня, сказала:

— Не надо, Аветис, так говорить.

— Ты знаешь мое имя?

— Да, мне отец сказал. Пару дней назад я видела тебя в селе. Парень с откровенным восторгом посмотрел на нее:

— Как хорошо, что ты это сказала.

— Ну, я пошла, а то дома могут рассердиться.

— Мы же снова встретимся, правда?

Сирануш вновь улыбнулась:

— До свидания.

— Подожди, я еще что-то хотел тебе сказать. Твой голос мне на-поминает журчание этого родника.

Сирануш поставила кувшин на плечо и, не оборачиваясь, по-шла по дороге, ведущей в село. Скоро деревья скрыли ее из поля зрения.

Аветис сел у родника, обе руки он опустил в ледяную воду, с удо-вольствием чувствуя, как холод постепенно пронизывает все его тело, уверенно и безмятежно проникая в его мысли. В первый раз

жизни он, в действительности, понял, что такое счастье.

Под вечер Аветис снова находился у родника. Он сел на камень

ждал, пока Сирануш придет за водой. Вначале девушка его не увидела, но потом, заметив, обрадовалась. Глаза ее, смеясь, блесте-ли. Она, чтобы не выдать свою радость, опустила глаза, но потом, видимо, подумав, что тут ничего предосудительного нет, прямо по-смотрела на парня.

— Ты долго ждал? — спросила она таким тоном, будто давно при-выкла к этим свиданиям.

— Да, — сказал парень, — но мне было легко ждать, потому что я ожидал радостную встречу. Всегда легко ожидать радость.

170



Девушка рассмеялась и сказала:

— А я вот с трудом дождалась темноты. Вода в кувшине не конча-лась и не кончалась. Я вынуждена была вылить воду.

— Слава тебе, Сирануш! Ты правильно сделала, что вылила воду, — воодушевленно произнес Аветис, не в силах оторвать взгля-да от девушки. Он восхищался всем, что бы она ни говорила или ни делала, все получалось прозрачно и естественно. Она не жеманнича-ла, ничего не осложняла. Она была воплощением чистоты.

— Ты все говоришь верно, все это у тебя получается очень есте-ственно. Ты, наверное, сама не знаешь, какая ты чудесная.

Аветис, неожиданно для себя, обнял Сирануш за плечи, повернул

лицо к себе и поцеловал ее алые, как роза, губы, глаза, шею… Аве-тис целовал ее и шептал нежные слова, Сирануш отвечала ему своей исключительной непосредственностью и естественностью, без доли кокетства, в некоторой степени, со сковывающей девичьей стесни-тельностью, что, безусловно, придавало ей прелесть и очарование. Аветис задыхался от счастья, не стесняясь говорить об этом вслух.

— Я тоже, я тоже… — повторяла девушка, и парень знал, что это правда. — Мне кажется, что я знаю тебя много лет.

— Да, мы друг друга знаем давно.

— Я должна идти, — вдруг протрезвев, прошептала Сирануш, пытаясь освободиться от объятий парня, — слышишь? Я должна идти.

Девушка виновато улыбнулась:

— Ты не забывай, что мы живем в селе, — сказала Сирануш, гля-дя на дорогу. — Сейчас кто-нибудь придет к роднику и увидит нас вместе. Село нам этого не простит. Оно имеет свои привычки, свои законы.

— Почему не простит… Что мы делаем, чтоб… Неужели любить преступно?

Сирануш на мгновение прикрыла глаза, покачала головой: ты, мол, ничего не знаешь. Аветис взял руку Сирануш, тонкие, будто прозрачные, пальцы девушки пропали в теплых ладонях парня.

— Когда мы встретимся? Впредь я не смогу без тебя ни минуты.

— Я тоже. Я дам тебе знать.

Ночь была длинная. Ночь никак не кончалась. Во дворе под ок-ном трещали сверчки, в ближнем лесу хохотала сова, а рассвет все

171



не наступал. Аветис всматривался вдаль. Белый густой туман, как теплое одеяло, накрыл горы, ущелья, только Мрава-сар виднелся выше туч, сверкая на темно-синем небосклоне. Там, вдалеке, ку-таясь в прозрачную темноту, на холоде уснул высокий звездный Мрава-сар. Взгляд Аветиса вернулся обратно к селу, где в это время спала Сирануш.

Нет,  Сирануш  не  спала.  Уставившись  в  потолок,  она  вновь

вновь вспоминала разговор с отцом, потому что никто не виноват в том, что произошло.

— Отец, Айказ, может, и очень хороший парень, очень умный, но

тебе давно сказала, что для меня это не имеет значения, не может иметь, потому что я его не люблю.

Отец сокрушался и вздыхал, понимая, что дочь полностью права, но что ответить парню, его родным?

— Дочка, а что скажет село, ты подумала об этом? Ведь все знают, что мы давно дали слово его родителям?

Айказа в те дни не было в селе, по каким-то делам поехал в рай-онный центр, но скоро должен был вернуться. А слухи уже крутились по селу, росли, как извилистая дорога с горы, переходили с улицы на улицу, стучались в двери и окна…

Айказ приехал в село в субботу вечером, услышал эту ужасную новость и потемнел, как небо перед грозой. Он некоторое время хо-дил из стороны в сторону, дрожа от волнения и злости. Потом сел на коня и поехал в сторону крайнего в селе дома, где жили Аветис и его двоюродный брат Шаварш.

Приближающийся топот копыт гулким эхом раздавался на скло-нах соседних гор. Аветис поднял голову на эхо и увидел приближа-ющегося всадника. Поняв, что он едет к ним, пошел ему навстречу, одновременно очищая руки о кожаный фартук.

Айказ кивком головы холодно поздоровался с Аветисом. На нем не было лица, хоть внешне он казался спокойным.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, бросив мрачный взгляд на Аветиса.

— Пожалуйста, говори.

Айказ слез с коня и, держа поводья, зашагал в сторону ореховых деревьев. Аветис последовал за ним. Шаварш проворно лудил нача-тую древнюю медную кастрюлю, в то же время не отрывая взгляда от Аветиса.

172



Они молча дошли до края поля, и здесь, резко развернувшись

Аветису, прерывисто дыша, Айказ сказал:

— Слушай, Аветис, вы пришли в наше село заработать свой кусок хлеба, — он говорил с трудом, чувствовалось, что еле сдерживает-ся. — Мы поверили в вашу порядочность, в то, что вы люди честного труда… Мы вам поверили, может, в этом наша вина.

— Да, что мы сделали?

— Не хочу повторять все то, что говорят в селе… Я во всякого рода сплетни верю только наполовину, но все равно ты знай, что я не позволю, чтоб ты меня сделал посмешищем в селе. Ты должен немедленно удалиться отсюда. Это мой совет, а с Сирануш я сам поговорю.

— Один я никуда не уйду, — спокойно произнес Аветис.

— Как?

— Очень просто. Я отсюда один никуда не уйду, — повторил Аве-тис. — Если уйду, то только с ней.

Айказ заскрежетал зубами, словно жернова без помольного зерна, и, спокойно изучая соперника с ног до головы, сказал:

— Я вижу, ты смелый парень, поэтому предлагаю тебе немедленно удалиться, иначе я тебя отсюда живым не выпущу. Мне будет обид-но, если дело завершится плохо. Я не люблю, когда играют моим добрым именем. Я этого не забываю никогда. Еще раз повторяю, что не люблю, когда играют моим именем.

— Я также не люблю.

— Как хочешь. Но я предупреждаю, Сирануш с тобой не пойдет. Она останется здесь.

— Значит, и я останусь.

— Очень хорошо, — бросил Айказ и, вставив ногу в стремя, прыг-нул на коня. — Ты пожалеешь, Аветис, ты очень пожалеешь, но будет поздно. Знай это.

Он хлестнул коня, и конь сразу сорвался с места, стремглав поскакав по дороге.

Аветис вернулся без настроения. Как бы ни хотелось Шаваршу услышать от него что-нибудь, этого не удалось. Аветис угрюмо мол-чал. Его взгляд медленно скользил по дальним и ближним полям, задерживался на дороге, ведущей к роднику Бахчут, которая на го-ризонте сливается с вечерней мглой. Из-за противоположной горы

173



вышла луна, похожая на только что умытое детское личико, сразу окутав все вокруг серебряным светом.

Аветис встал с места, и ноги поневоле повели его в сторону уще-лья. Он шел по холму. Снизу, из деревни, казалось, что он шагает по горизонту. Там, внизу, люди, устремившись вперед от любопытства, сделали несколько шагов, остановились. И только одна женская фигурка не остановилась, продолжая идти и устремив взгляд к гори-зонту. Село узнало красавицу — дочь кузнеца Сирануш.

Потом они встретились там, на холме, их руки переплелись, головы коснулись друг друга… В горах было ветрено. Ветер играл, стремительно срывался, долетал до села и на своих крыльях доносил их слова:

— Я сойду с ума, Сирануш, без тебя, одна минута для меня тянется, как год.

— Тихо, Аветис, тихо, село услышит.

— Ну и что? Пусть слышит. Без любви ведь жить невозможно. Человеку для того и дано сердце, чтобы любить. Пусть слышат реки

ущелья, высокие горы и весь мир: я люблю тебя, Сирануш!

— Тихо, Аветис, село услышит тебя, оно не любит своевольности, оно любит строгость.

— Я только сейчас понимаю, что право называться человеком имеет лишь тот, кто любит и любим, потому что не знать, что такое любовь, все равно, что не жить на этой земле, и не стоит сожаления. Я люблю тебя, Сирануш.

— Да, любовь сама — это радость, она, как солнечный луч, льет свет изнутри на все неудачи человека, но все равно, тише, нас мо-жет услышать село… О господи, как старо счастье — любить и быть любимым!

— Знаешь, Сирануш, любовь приходит нежданно, достаточно од-ной привлекательной черты, чтобы ранить твое сердце и навечно ре-шить твою судьбу. Моя любовь была тоже такой, с первого взгляда. Я впредь ни одной минуты не смогу прожить без тебя, потому что жизнь померкнет для меня, солнце перестанет светить и даже птицы не станут переливаться на полях.

Село подслушало все это и замерло от страха, услышав выстрел ружья Айказа в вечерней мгле и его слова: «Ничего, я еще вам по-кажу». Потом люди разошлись по домам, и долго еще слова Аветиса

Сирануш звенели в глубине их душ.

174



Шли дни… Наступила осень. Этой осенью сыграли свадьбу. Дом, который построил Григор для брата, живущего в городе, он подарил новобрачным, и они, Сирануш с Аветисом, стали жить в том ма-леньком домике на краю дороги, ведущей из села к роднику Бахчут.

Про Айказа даже забыли. Лишь один раз, это было в конце осени, Сирануш случайно встретила его возле церкви. Чувствуя на себе взгляд Айказа, Сирануш остановилась и, взглянув на него, сказала с наигранной беспечностью:

— Айказ, у тебя такой воинственный вид, будто готов меня убить.

— Убил бы, рука не поднимается.

— А за что, Айказ? Неужели я тебе сделала что-то плохое?

— Нет, не сделала, — горько усмехнулся Айказ, — что подела-ешь, как говорят, сердцу не прикажешь. Но ничего, постараемся возместить…

Год пролетел быстро, летом Сирануш родила мальчика. Аветис не мог на него наглядеться. Он смотрел на сына, и сердце его пере-полнялось нежностью и любовью к этому веселому беззаботному существу, которое без конца гудело и булькало только на ему одному понятном языке.

начале зимы к ним домой совершенно неожиданно явился Айказ с убитым оленем на спине, с кувшином вина в руке. Супруги растерянно посмотрели друг на друга. Айказ улыбался, стоя в дверях.

— Гостя не примете? — наконец, спросил он.

— Пожалуйста,  —  сомневаясь,  произнесла  Сирануш,  отходя

сторону и вопросительно глядя на мужа.

Аветис, поднявшись с места, сказал:

— Проходи, Айказ, что встал в дверях?

Айказ вошел в дом, передал кувшин Сирануш. Аветис помог ему снять оленя.

— Дом без детей, как мельница без воды, — заговорил Айказ. —

меня нет дурного умысла, Аветис, поверь. Я пришел вас поздра-вить. Специально ходил на охоту.

— Спасибо, — с облегчением в душе ответил Аветис. — Тебе же-лаю того же, — с умилением глядя на спящего на тахте сына сказал он. — Сирануш, ты позаботься о чае, а мы разделаем мясо.

Мужчины начали резать мясо, а Сирануш быстро поставила чай-ник на печку и вышла во двор, чтобы разжечь костер для шашлыка.

175



Вскоре все было готово, и Аветис, наполняя бокалы густым, цвета крови вином, сказал:

— Знаешь, что, Айказ, на этом свете ничего лучше дружбы нет

быть не может. Если нет истинного друга, значит, ты лишен сол-нечного света. Не зря говорят, что брат не может быть другом, а друг всегда есть брат.

— Хороший друг, конечно, — добавил Айказ.

— Мое слово как раз о хорошем друге. Оправдаем наши ожидания.

— Аминь!

Был очень приятный вечер. Много в тот день говорили, а потом,

конце, Айказ неожиданно предложил тост:

— За твой новый дом, Аветис. Человек, в первую очередь, должен иметь собственный дом, жить под собственной крышей… Построй новый дом, свой дом.

Эти слова были Сирануш по душе, но она не посмела вмешаться

разговор, сказать что-нибудь, делала вид, что занята приготовле-нием чая, а сама прислушивалась к разговору мужчин.

— И вправду, я много об этом думал, — сказал Аветис, довольный тем, что Айказ завел разговор об этом. — Но… не так уж и легко одному.

— Почему? Я тоже помогу. Тесть твой, правда, стар, но тоже по-может. Слушай, ты начни, помощников много найдется.

— Я даже участок под дом выбрал, — воодушевленно заговорил Аветис, — хорошее место, прямо рядом с лесом.

Тем летом Аветис начал строить дом. Стены быстро поднялись, следующей весной первый этаж был уже готов, остались работы по отделке. Осенью и это было сделано. Аветис перевез маленькую се-мью в новый дом. «Действительно, прелесть собственного очага не сравнить ни с чем другим», — часто повторял Аветис, восхищаясь своим недостроенным домом. Дом, действительно, получался кра-сивым, лицом к солнцу, задней частью опираясь на лес.

Пролетел еще один год. Аветис решил спилить несколько дубов (как на столбы под крышей, так и на доски), подготовить весь строй-материал, после чего начать строительство второго этажа. Вопрос

камнем был прост — каменный карьер был недалеко, возле Крас-ной церкви, поэтому он решил сначала спилить деревья. До этого он

176



уже был в лесу, выбрал деревья, оставалось только пойти к сельскому старосте и получить разрешение. На следующий день пошел домой к Айказу, позвал его, и они вместе с ним пошли к старосте.

Староста Нерсес встретил их на веранде своего трехэтажного особняка. Договорившись о рубке деревьев и оплатив древесину, они спустились по каменным лестницам его дома с жестяной кры-шей и через обширный двор прошли к воротам. У старосты были гости, двое в глубине сада, под деревьями играли в нарды, шутили, громко смеялись, а несколько человек в дальнем углу двора на длин-ном мангале, стоящем у высокой стены, готовили шашлык, и чуд-ный запах разошелся по всему двору.

Аветис и Айказ уже выходили со двора, когда староста крикнул им вслед:

— Да, чуть не забыл, — как будто между прочим сказал он, мед-ленно перебирая четки. — Вы часто бываете в лесу, вам там случай-но никто не встретился?

— Что за человек? — спросил Аветис, выражая явный интерес. Он уже понял, о ком речь. — В лесу бывает тысяча разных людей.

— Про Асцатура из Араджадзора спрашиваю, дашнака* Асцатура.

— Нет. Не видел, — ответил Аветис.

— Я тоже не видел, — сказал Айказ, — не знаю его даже, никогда не видел.

— А ты? Ты тоже его не знаешь?

— Один раз видел, — уклончиво ответил Аветис.

— Этого тоже достаточно, — довольно покачал головой сельский староста Нерсес. — Такого кто раз увидит, на всю жизнь запомнит.

Староста был прав. Кто раз увидел преподавателя Араджадзор-ской сельской школы Асцатура, тот вряд ли мог забыть его потом. Был он осанистый и крепкий, твердый, как утес. Взяв самого силь-ного быка за рога, в мгновение ока мог повалить его на землю. Аве-тис видел его раз во время празднования Воскресения Христова, где между собой боролась молодежь. Асцатур всегда выходил победите-лем. Ходили слухи, что он вроде в Звнгезуре боролся против власти

связан с какими-то сомнительными людьми. Аветис в это не верил.



Дашнак  —  член  армянской  национальной  партии,  созданной  в  1980  году

Тифлисе.

177



«Нет, здесь что-то не то, — недоумевающе думал он. — Асцатур не глупый, чтобы связаться с плохими людьми, образованный, умный человек. Здесь, безусловно, что-то не так».

Староста многозначительным взглядом указал в сторону своего дома, где готовились к пиршеству его гости:

— Они его, этого Асцатура ищут. Он, как дашнак Теван, против властей пошел. Где-то в наших лесах скрывается. Тому, кто найдет, обещают большие деньги. Если вдруг повстречаете, сообщите непо-средственно мне. Оплачу как следует. Ну, идите.

Они ушли от сельского старосты, подавленные тем, что услыша-ли. Каждый из них надолго ушел в свои мысли.

— Этот сукин сын хочет сам получить награду, — усмехнулся Ай-каз, когда они достаточно отдалились от дома старосты. Ну, какого ты мнения, Аветис?

Аветис молчал. Ему не понравилось то, что сказал кехва* Нерсес,

вообще ему не по душе была вся эта история.

— Как ты думаешь, Аветис, сколько могли пообещать власти за Асцатура? — спросил Айказ.

— Не знаю.

— Наверное, пообещали большие деньги, иначе для чего надо было добираться сюда? Дали бы две золотые десятки, пошел бы, ку-пил корову, а, Аветис?

Аветис снова оставил его вопрос без ответа. Некоторое время шли молча.

— День прошел, все равно сегодня ничего не успеем, — прервал молчание Айказ. — Утром рано пойдем и до позднего вечера пора-ботаем. Ну, что скажешь?

— Ладно. Я потом возьму быков моего тестя, пойдем на рубку, вывезем к дороге. Зимой по снегу легко будет тащить до села.

Они разошлись, а на следующее утро чуть свет направились в сторону Кагнахача рубить деревья.

— Вроде, дождь пойдет, — сказал Айказ, глядя на небо. — У меня небольшое дельце в той стороне.

— Какое дельце? — удивился Аветис.

— Знаешь, пару дней назад в этих местах я увидел дуб, — глядя на небо между деревьями, сказал Айказ, — кажется, в нем был мед, но

меня не было времени проверить. Думаю пойти посмотреть.

* Кехва — староста (арм.).

 

178



— Может, я тоже пойду с тобой? — сказал Аветис, одновременно подозревая, что в словах Айказа что-то кроется. «Может, идет искать Асцатура, — неожиданно подумал он и сам же отогнал эту мысль. — Нет, не может быть». Он снял с ветки дерева свою сумку и зашагал в село.

Ранней осенью закат наступает рано. В тишине сумерек застыли, окаменев, деревья, ни один лист даже не шевелился. Печально мол-чали лесные птицы, и только дятел, спрятавшись в густой листве, неустанно долбил кору дерева, и многократные удары его клюва раз-носились над темным лесом. Вдруг в десяти—пятнадцати метрах от тропинки послышался треск сухой ветки. Аветис моментально со-рвал с плеча двустволку, взвел оба курка и посмотрел вокруг: в этих местах часто встречались медведи.

— Молодой человек, убери свое ружье и не издавай ни звука, — услышал он голос.

Из-за высокого куста терновника вышел мужчина высокого роста. Аветис сразу узнал Асцатура, хотя тот был с густой бородой

в порванной на груди вылинявшей рубашке. Аветис опустил ружье.

— Я думал, зверь какой-то, — растерянно объяснил он.

— Бывает, — усмехнулся Асцатур. Усталыми шагами он подошел к Аветису.

— Из какого ты села?

— Из Хндзахута.

— Из Хндзахута? Как тебя зовут?

— Аветис.

— Не знаю, прости. Я много раз бывал в Хндзхуте, но тебя почему-то не помню. А ты меня знаешь?

Аветис на мгновение посмотрел на него в упор и сказал:

— Если нужно, чтоб я тебя не знал, значит, считай, что я тебя не знаю.

— Благодарю. Твой ответ мне понравился. Ответ, достойный мужчины. — Он посмотрел на сумку Аветиса. — У тебя есть хлеб? — спросил он и сам же добавил: — Вижу, сумка твоя пустая… Ну, хоро-шо, Аветис, будь здоров. Только ты меня не видел.

— Понятно… Подожди, куда ты идешь? — остановил его Аве-тис. — Скоро начнется ливень.

Асцатур посмотрел на небо — оно полностью почернело.

— Да, верно, сильный пойдет дождь. Но что делать, не в первый

не в последний раз. Ничего, — в его голубых глазах показалась

179



слабая улыбка, — кто стремится к великой цели, о себе должен за-быть. Будь здоров!

— Подожди… Пойдем ко мне.

— К тебе? А ты знаешь, что тебя ждет, если меня найдут в твоем доме?

— Не знаю и знать не хочу. Останешься у меня, пока прекратится дождь, по-человечески поспишь, а потом уходи, куда душе твоей угодно.

Над их головами зашуршали листья под тяжелыми каплями до-ждя, потом на темном небе засверкала молния, на мгновение высве-чивая кроны высоченных буковых деревьев.

— Кто у тебя есть дома?

— Жена и четырехлетний сын.

— А в какой части села находится твой дом?

— Самый последний дом, прямо примкнувший к лесу.

— Ну, пойдем, раз зовешь… — немного подумав, решительно от-ветил Асцатур.

Было совсем темно, когда они дошли до деревни. Дождь усилил-ся и превратился в ливень. На улицах села никого не было.

Увидев мужа, Сирануш хотела восторженно обнять его, как де-лала всегда, когда Аветис поздно возвращался домой. Она ни часу не могла жить без него, хотя знала, что по роду занятий он мог даже на несколько дней оставаться в других селах. И поэтому каждый раз появление мужа дома для нее было особым праздником.

— Ты насквозь промок, — испуганно сказала Сирануш.

— Ничего, — Аветис нежно убрал ее руку, мимолетным взглядом прошелся по комнате и спросил прерывистым голосом: — Дома ни-кого нет? Ребенок спит?

— Да, — удивленно ответила Сирануш, как-то растерявшись от озабоченного вида мужа. — Что случилось с тобой? Произошло что-то плохое?

— Быстро оденься, гость у нас.

— Гость? Что за гость? Где он?

— Здесь он, стоит там, за домом.

— Под дождем?

— Нет, в сарае. Сейчас позову. Только ты ни о чем его не спрашивай.

— Ни о чем не спрошу. Зачем мне это надо?

180



— Имя тоже не спрашивай, не стоит.

— Хорошо, — замирающим голосом ответила Сирануш, чувствуя что-то нехорошее, неприятное в появлении незнакомца.

Асцатур до утра остался у них, в маленьком помещении воз-ле дома, где они жили в летнее время: там было прохладно. Под-нявшись на рассвете, Асцатур хотел уйти, но Аветис не отпустил, объяснив, что на улице его могут увидеть, так что пусть лучше он останется до вечера и уйдет с наступлением темноты. Но Асцатур

не смог бы уйти, потому что Сирануш ночью залатала, постирала его рубашку, и та еще не высохла, а в доме не было подходящей для него одежды.

— Возьми ребенка и иди к своим, пока я не вернусь, — сказал Аветис, еще раз наказав жене никому ничего не говорить, сам пошел к тестю просить его быков.

Конечно, он мог это сделать завтра или послезавтра, спешить было ни к чему, но Аветис подумал, что это необходимо сделать как раз сейчас. Односельчане его редко видят в селе, и если он останется сегодня дома, то это может вызвать у них сомнение.

После полудня, когда он возвращался из леса, таща за телегой два больших бревна, у околицы его встретил пастух Саркис, мрачный, как черная туча. Его вид удивил Аветиса, потому что пастух Саркис в селе пользовался репутацией жизнерадостного человека.

— Аветис, — произнес он, кизиловой палкой ковыряя размягчен-ную от ночного сильного дождя землю и стараясь не смотреть на Аветиса, — знаешь, что? Хорошо бы, если… как сказать… словом, лучше бы ты домой не ходил…

— Это почему? — спросил Аветис, чувствуя, как в груди от плохо-го предчувствия бьется сердце. — Ну, говори же…

— Там у тебя случилось несчастье, Аветис. Час назад твоего гостя увели. Избили, бедного, так избили… Привязали к дереву и избили до смерти.

Лицо Аветиса побагровело. Вспыхнув от гнева, он набросился на пастуха и, схватив его за полы старого пиджака, начал его трясти:

— Врешь… Ты врешь. Этого не может быть…

Саркис силой оторвал от себя его руки:

— Сумасшедший, меня-то за что? Это твой сукин сын Айказ донес.

— Айказ? Как это? Он ничего не знает. Врешь, я твою душу…

181



— Дай бог, чтоб я врал. Но дело в том, что я не вру. Вроде он за-шел к тебе домой, чтоб с тобой в лес пойти, якобы твоя жена Си-рануш спросила его, что за человек ночью пришел с тобой, может, тот знает… Одним словом, как было в действительности, не знаю, может, иначе было… по-разному говорят… Ну, а этот сразу побежал

сельскому старосте и сообщил. В жизни у нас такого не было, на весь Карабах нас опозорил этот негодяй, сукин сын… Ты, Аветис, лучше домой не ходи… Все пройдет, успокоится — пойдешь.

— Сирануш тоже увели?

— Нет, Сирануш зачем? — усмехнулся Саркис. — Наоборот, навер-ное, спасибо сказали за то, что помогла. Подожди, Аветис, куда идешь?

— Отойди, — Аветис яростно оттолкнул в сторону пастуха, ко-торый хотел его задержать. — С убитым оленем на спине, с вином в руках и чувством мести в сердце пришел в наш дом, — проревел Аветис. — Нет, мысли были грязные у него… Лживым был, значит, все было ложью… Ничего, сейчас узнаете, что есть ты… и кто я.

— А ну, соберись! Ты ему уже ничем не поможешь. Остановись! Однако Аветис его больше не слышал. Прижимая к боку винтовку

руками, чтоб не шаталась, он побежал в дом Айказа и прямо так, не останавливаясь, бросился во двор в тот самый момент, когда Айказ, сидя на лестнице перед домом, натягивал на ноги высокие кирзовые сапоги, вероятно, готовясь ехать в центр для дачи показаний. Увидев Аветиса, Айказ вскочил на ноги и смертельно побледнел. Сапог на его правой ноге так и остался висеть.

— Подлые люди в своих делах всегда добиваются успеха. Это потому, что они поступают с честными людьми, как с подлецами,

честные люди, наоборот, с подлецами поступают, как с честными людьми, — заговорил Аветис, с трудом выговаривая слова. — Что, получил два золотых десятка? — И, снимая с плеча ружье, взвел курок.

Как завороженный, Айказ смотрел в двойное дуло направленного ему в грудь ружья:

— Аветис, я… Подожди, Аветис, ты сам не знаешь, какую беду… Он не успел закончить. Аветис выстрелил, не целясь, прямо

бедра, держа одной рукой ружье и не чувствуя его тяжесть. Вы-стрел прозвучал коротко и сухо, будто треснула сухая ветка.

Айказ пошатнулся, сделал пару шагов, таща за собой полуоде-тый сапог, потом медленно сполз на колени, забился в конвульсиях

182



растянулся на земле лицом вниз. Аветис резко повернулся, вышел на улицу и там лицом к лицу встретился с женой Айказа Забелой.

— Аветис? Ты был у нас дома? Что это с тобой? На тебе лица нет.

— Иди к нему, он там лежит.

Забела посмотрела на ружье в его руках:

— Кто?! — закричала она, поднимая руки и, шатаясь, как слепая, вошла в дом.

Через минуту оттуда послышалось скорбное рыдание.

Уже заходя домой, Аветис обернулся и увидел, как односельчане шумной толпой бегут в сторону его дома. Изнутри был слышен плач. Сирануш уже услышала об убийстве и, упав лицом на тахту, покры-тую старым карпетом*, плакала в голос. От удара мужа ногой дверь

грохотом ударилась о стену. Сирануш вскочила с места, подолом юбки поспешно вытерла мокрое от слез лицо и посмотрела в по-красневшие глаза мужа.

Аветис стоял в дверях, рукой прижимая двустволку и качаясь, как пьяный.

— Аветис…

— Ну, жена, рассказывай! Ты выдала божьего гостя и мое доброе имя растоптала в селе… Рассказывай, жена, почему молчишь? Смог-ла выдать, умей и ответ держать…

Он медленно поднял ружье. Страх смерти блеснул в широко раскрытых глазах жены. Вскрикнув, она упала перед мужем, одной рукой удерживая дуло винтовки, другой — обнимая его ноги.

— Я не виновата, — причитала она, как в бреду, заикаясь, напо-ловину не выговаривая слова. — Не виновата я, любимый, доро-гой, родной… Не виновата… Я этого не хотела… Айказ сделал. Он напугал меня, он сказал, что нас всех погонят в Сибирь на каторгу.

не хотела выдавать… Он увидел рубашку того человека во дворе… я повесила, чтобы высохла. Спросил, чья это? Я подумала, что он

тобой пуд соли съел, ничего плохого не сделает…

Аветис ногой отодвинул ее в сторону, однако Сирануш со скорб-ными стенаниями снова обняла мужа за колени, начала целовать ноги и так, обняв его ноги, плакала, умоляла его о пощаде…



* Карпет — ковер без ворса (арм.).

183



Неожиданно она, что-то вспомнив, оторвалась от мужа, броси-лась за перегородку, где спал сын, скачком схватила малыша, при-жав его к груди, вышла из-за перегородки и, встав перед мужем, измученным голосом сказала:

— Вот, теперь стреляй… Нас обоих убей. Я за него испугалась, когда услышала про Сибирь. Мы оба виноваты. Убей. Ну, стреляй… Сынишка, так ничего и не поняв спросонья, испуганно смотрел

на отца.

— Будь ты проклята… — сказал Аветис сиплым голосом. — Будь ты проклята… Будьте прокляты все… прокляты все…

Он вышел из дома, на минуту остановился во дворе, оглядев собравшихся там людей, и, непроизвольно сжимая в руке ружье, пошел в сторону калитки. Толпа в ужасе дала ему дорогу. Аветис прошел через приусадебные сады, долго шел так, понурив голову, не оглядываясь назад. Кое-где деревья скрывали его из поля зрения, потом снова появился на дороге, идущей над ущельями, и село по-няло, что он идет в Шуши добровольно сдаться властям.

…Теперь он вернулся издалека, и будто ничего не изменилось за эти долгие, очень долгие годы. Удивительно, он там, вдали, всегда жил с тоской по этим местам, но вот вернулся наконец-то и почему-то чувствует себя, как посторонний, чужой человек, которого здесь никто не ждал.

«Я не прежняя Сирануш, Аветис, — мысленно говорила Сира-нуш. — Я другая, чужая. Злая и жестокая. Жизнь меня сделала та-кой. Моя жизнь с черной долей безмужней женщины… День и ночь работала на полях, мучилась на фермах, направляли туда, где было тяжело, без одежды, порой босиком, порой без куска хлеба. Так я жила, так я растила ребенка… Зачем ты пришел? Почему так поздно пришел? Наша жизнь уже прошла. Безвозвратно прошла мимо нас…»

— А где ты был столько времени? — после длительного молчания, наконец, спросила Сирануш.

Аветис повернулся, посмотрел на жену и взгляд его был таким ледяным, что Сирануш интуитивно отошла в сторону.

— Ты не простил меня, Аветис? — слабым голосом произнесла она. — До сих пор не простил?

Аветис медленно покачал головой:

— Нет.

184



— Тогда зачем пришел? Зачем вернулся через столько лет? Тебя для нас давно нет, — с жестокостью произнесла Сирануш. — Зачем пришел к нам, кто тебя звал?

— Мой сын.

— Что? При чем здесь сын?

— Я должен ему рассказать всю правду обо всем, что со мной произошло…

— Нет, — испуганно завопила Сирануш. — Нет. Ты этого не сде-лаешь! Он и не поверит тебе. Отец не тот, кто породил тебя на свет, как прохожий бросает кость собаке и через минуту забывает об этом,

тот, кто воспитывает, растит, как нормального человека, который может заменить своего отца, когда того не будет. А я заменила, я для него была и отцом, и матерью.

— Сирануш…

— Не хочу отрицать, ты оттуда… посылки присылал, но об этом он не знает, я сама ходила на почту в село Кичан получать посылки. Кроме того, посылками детей не воспитывают, нужна заботливая рука и отцовское воспитание. Кто не может выполнить отцовские обязанности, тот не может быть отцом.

— Все равно я с ним поговорю.

— Боже мой! Откуда пришел?! Но кто ты для него? Никто. Не-знакомый, чужой человек. Тот, кто покинул семью. Убил человека… Одним словом, убийца… Он тебя видеть даже не хочет. Слышишь? Не хочет.

Последние слова она произнесла, хватаясь пальцами за шею, буд-то пытаясь себя задушить. Аветис молча наблюдал за тем, как она кидалась в разные стороны, нервно щелкая косточками на пальцах.

— Сядь, — наконец, сказал Аветис.

Жена  застыла  от  этого  приказного  тона,  быстро  повернулась

мужу. Он показал глазами на стульчик в углу. Сирануш села. Аве-тис долго смотрел в пол, как будто думал, с чего начать.

— А что ты знаешь о моей жизни? — неожиданно сказал он охрипшим голосом. — Ничего не знаешь. Ты меня назвала убий-цей. Это правда, я убил человека, был приговорен к каторжной работе… Вот обо всем этом хочу рассказать моему сыну, потому что вижу: ты очень старалась бесследно вычеркнуть меня из его сердца… Наверное, ему даже кажется, что его отец — разбойник с большой дороги.



185



— И не только ему! — вскрикнула Сирануш. — Да, я постаралась, я… Неужели не ты направил на меня ружье, хотел убить меня, свою жену? Скажи, неужели это был не ты?

— Подожди, — перебил Аветис.

Насмешливое выражение отпечаталось на его измученном бес-кровном лице. Он заговорил, не повышая голоса, однако каждое слово в немой тишине звучало увесисто и резко:

— Ты выдала чекистам того, кто был готов пожертвовать жизнью во имя нашей святой земли. Что касается меня, это и ты знаешь.

убил ту сволочь, которая с твоей помощью выдала человека, на-шедшего пристанище в нашем доме в грозовую ночь. С жестоким врагом так не поступают! А знаешь ты, кстати, — взгляд Авети-са уколол Сирануш, — что через три дня возле Шуши, в ущелье Каркара, его, этого человека, повесили на дереве? Говорят, слезы лились из его глаз, пока он висел. Ты знаешь об этом?

Сирануш двумя руками зажала уши и в ужасе закричала:

— Молчи, не хочу слышать!

Она попробовала встать, но грозный голос мужа снова пригвоз-дил ее к месту:

— Сядь! Сиди и слушай. Ты должна до конца выслушать меня. Вот почему я убил Айказа. И поэтому пошел на каторгу. Все три года я терпел там адские муки. Два раза бежал из-под стражи, оба раза поймали меня, избили до полусмерти… Я иду защищать родину,

перед этим пришел увидеться с сыном.

— Он тоже туда… Он идет добровольцем, — угасающим шепотом сказала Сирануш. — Утром, еще до рассвета, должны отправиться в райцентр.

Аветис поднялся с места, долго шагал взад-вперед, погруженный в мысли, потом сел напротив жены и сказал:

— Позови его, я хочу поговорить с ним в твоем присутствии. Пусть он не стесняется своего отца, пусть с открытым лицом смот-рит на людей.

— Нет, — уже подавленная, слабым голосом сказала Сирануш. — Я его не позову. Ты хочешь меня уничтожить.

— Ты сама себя уничтожила. Позови его, я знаю, ты его специаль-но отослала. Позови, я хочу поговорить с ним. Все эти годы я об этом мечтал. Позови, прошу тебя…

— Нет, Аветис, не проси, все равно я не позову его…

186



Неожиданно дверь шумно открылась. Сирануш, испуганно по-вернулась в сторону двери и увидела сына. Он стоял в дверях, лицо его было мрачным и белым, как полотно. Сын смотрел на мать

отца,  который  от  неожиданности  невольно  поднялся  с  места

остался стоять, пристально глядя на сына, не сознавая, что делает.

— Отец, я все время стоял под окном, — заговорил сын дрожащим голосом. — Я все слышал. Я бы хотел сказать… что достоин не тот, кто не имеет недостатков, а тот, кто имеет достоинства…

Глаза отца вмиг наполнились слезами, однако он сумел соб-раться, даже улыбнулся и сквозь слезы посмотрел на сына. Они сто-яли друг напротив друга — отец и сын. Их разделяли всего два шага.

ЭПИЛОГ

Они тронулись в путь на рассвете. По обе стороны дороги в кро-мешной тьме на росточках деревьев печально пели только что про-снувшиеся птички, под первыми лучами зари влажно волновались спелые поля, позади, со стороны села, слышен был прерывистый лай собак, раннее пение петухов.

одном месте, на последнем холме, из-за которого больше не будет видно села, остановились, посмотрели назад. Солнца еще не было, но его красное зарево ясно осветило горное селение, сжав-шееся от горя и прильнувшее к горе. Видны были все горы, леса, бес-конечные луга, одетые в золотистую пелену, которые сейчас казались грустными, безлюдными и пустынными для тех, кто уходил в армию.

Они еще не вышли из села, но в их груди поселилась тоска. Бла-гословенны твой воздух и вода, Хндзахут! Когда еще увидим твой прекрасный облик, и увидим ли вообще?..

Они снова тронулись в путь. Они шли навстречу огню и смерти… И, слившись воедино в их рядах, вместе, бок-о-бок, шагали отец

сын…

Через много лет в горном селении Хндзахут на возвышенности поставили мраморный памятник в память о сыновьях, павших на полях сражений. В селе решили имена и портреты отца и сына по-местить рядом — навсегда неразлучными.

Отец и сын из белого мрамора со жгучей тоской смотрели впе-ред, а впереди раскинулось село, вокруг — спелые поля, где волнами гулял серебристый ветер…

187



ЛУЧЕЗАРНОЕ НЕБО ДЕТСТВА

 

 



Наша деревня находится далеко-далеко. Словно спрятавшись от дорог, приютилась в глубоких ущельях, и только с макушки горы Сарнатун она ясно виднеется, окруженная высокими горами, упира-ющимися в небо, прохладными лесами, а в тех лесах — несметными, бесчисленными полями и лугами.

Маленькая наша деревня, маленькая, и над ней, размером с пару полей, небо, опирающееся на высоченные горные вершины, кото-рое снизу, из деревни, кажется несказанно высоким и окрашенным в цвет яйца куропатки — темно-синий.

Долгая у нас зима, долгая, но дивной красоты. Восхитительна также весна, когда поля и ущелья, скалы и горы наряжаются в раз-ные цвета — желтый, белый, красный, сиреневый… Затем наступает золотое лето горной деревни, а потом в нашем божественном, зате-рянном в горах мире наступают краткие дни и долгие-долгие осен-ние вечера, когда вокруг деревни — в лесах, горах, ущельях — и на приусадебных участках деревья, одетые в желтый наряд, медленно качаются от легкого осеннего ветра, листья срываются с деревьев, кружатся в воздухе и медленно опускаются на землю.

один из таких изумительных дней я и моя младшая сестра Еги-не разожгли большой костер на нашем огороде. Дым от костра под-нимался столбом, клубился над нашим садом и был виден издалека.

в то время не знал, что пройдет много лет, очень долгих лет, но я никогда не забуду ни тот осенний вечер, ни всю ту историю, которая началась с того самого дня.

Егине собирала в саду сухие початки кукурузы, листья и стебли фасоли, приносила и складывала их возле меня. Все это я бережно подкладывал в огонь, дым густел, бешено извиваясь, и поднимался вверх. Увлекшись работой, я не слышал, что из-за ограды меня

188



позвали. «Тебя зовут», — у меня под ухом прозвучал голос Егине. По тому, как она это сказала, по ее тону я уже догадался, кто зовет, но внимания не обратил, притворяясь, будто не слышу.

«Я же говорю, тебя зовут!» — с обидой в голосе тихо повторяет Егине, взглядом указывая на ограду. Там, за оградой, как кот-плутишка, стоит Завен, не решаясь войти, потому что Егине стоит возле меня. Я поправляю очки и иронически смотрю на Егине. Ее внезапно бросает в краску, она, вместо того чтобы положить оче-редную охапку початков возле костра, бросает их прямо в кострище, осыпая меня теплой золой, и, понурив голову, идет в дом.

Завен с легкостью перепрыгивает через забор, медленной поход-кой, чуть переваливаясь, подходит ко мне. Не здороваясь, садится на землю. Он не смотрит на меня. Молча смотрит в сторону далеких гор. Я тоже молчу.

— Я уже полчаса стою за оградой и слежу, как ты работаешь, — наконец, говорит Завен.

как врет!.. Я ведь знаю, что он совсем не смотрел в мою сторо-ну. Если есть тот, за кем Завен действительно следил, то это Егине. Он именно из-за нее и пришел сюда. Я не понимаю, что он нашел

Егине. Вот тебе Ромео и Джульетта! В последнее время я где-то прочитал, что до сих пор существует балкон Джульетты, и отовсюду приезжают туристы в Италию, чтобы посмотреть на этот балкон.

— Я случайно прихватила с собой грабли. Принести? — издалека со двора спросила Егине.

«Хитрость твоя не прошла, сестрица…» — говорю про себя Егине. И, придавая строгий тон голосу, умышленно громко и очень сухо говорю:

— Нет, не нужно. Не хватало, чтоб деревенская девушка при стар-шем брате водила шуры-муры с кем-то, даже если этот кто-то твой самый близкий друг. Потом, делая вид, что я смотрю на ореховое дерево, свесившее ветки на ограду, исподтишка слежу за Завеном. Он старается не смотреть в сторону Егине, но это ему не удается. Я, будто ничего не замечая, снимаю очки, протираю стекла платком, потом говорю безразличным тоном:

— Интересно, какие у нас завтра уроки?

Завен отлично понимает, что про уроки я сказал просто так, чтобы исправить сложившуюся ситуацию (после моих слов Егине, с грохотом захлопнув балконную дверь, вошла в дом.)

189



Завен на мой вопрос не отвечает, он говорит:

— Какие красивые звезды! Я впервые вижу такие.

тоже смотрю на небо, на созвездие Большой медведицы, вокруг которого мерцают, поблескивают звезды. Много звезд на небе, они неестественно сверкают. С неба срывается одна звезда и, словно вы-пущенная из рогатки, летит по дуге и падает за горами.

— Красиво, — соглашаюсь я. — Тоже мне, новость… В наших го-рах звезды всегда такими были, крупными и красивыми. — И на кой черт меня потянуло философствовать? — Если в небе блестят звезды, значит, кому-то это нужно. Эти звезды такими были девять лет на-зад, когда мы были в первом классе, такими же они будут через не-сколько месяцев, когда закончим школу. Все это старо как мир.

Поймав удивленный взгляд Завена, я быстро завершаю:

— Лучше поговорим о чем-нибудь другом.

Завен продолжает смотреть на меня. Я отворачиваюсь, чтоб не встретиться с ним взглядом.

— Ты видел их? — неожиданно спросил Завен.

чувствовал, что он с этого и начнет.

— Кого?

— Рузан и Марата. Только что прошли мимо вашего дома, из би-блиотеки шли.

— И что?

— Все лето была в городе, у матери… Волосы подстригла, стала похожа на киноактрису.

— Кто?

— Рузан из 10-го «а». — Завен искоса смотрит на меня. — С луны что ли свалился? — с неискренним упреком выговаривает он и до-бавляет: — Такая красивая… Знаешь, она перевелась в наш класс.

— Зачем?

— Не знаю. Марат сказал, вроде по его просьбе перевелась к нам.

Наверное, каждый человек в моем возрасте кого-то ждет. Я тоже жду. Человек не знает, кто это будет, когда и откуда придет, чтобы перевернуть твою жизнь… А то, что он придет, — несомненно. Об этом я прочитал в книгах. Предчувствия, как сны, иногда сбыва-ются. После слов Завена мне кажется, что я всю жизнь ждал Рузан. Удивительно…

— Говорят, вроде любят друг друга, — снова говорит Завен.

190



— Кто? — невольно произношу я, тут же сообразив, что задал глу-пый вопрос.

— Ты с ума сошел? — усмехается Завен.

Концом палки я мешаю костер, костер разгорается, искры взле-тают к небу. Какое-то время я не нахожу, что сказать.

— А откуда ты обо всем этом знаешь? — наконец, спрашиваю.

— А кто не знает? — неопределенно пожимает плечами Завен. —

утра до вечера они вместе…

не говорю Завену, что сам видел их утром. Оживленно беседуя, они шли в сторону почты, издалека поздоровались со мной, Рузан тоже улыбнулась лучистыми, как огни салюта, красивыми глазами. Ничего не говорю, потому что Завен по привычке засыплет меня вопросами.



Затем  поднялось  солнце,  окрашенное  в  темно-красный  цвет.

прозвенел школьный звонок. Скоро зазвенит второй. Нужно спе-шить. Наш дом находится недалеко от школы, дохожу за несколько минут. Встал в коридоре, не смея войти в класс. Вот это глупо — мне казалось, что все знают, что я вдруг влюбился в Рузан и что в эту ночь до рассвета почти не спал, чуть вздремнул на рассвете, и она приснилась мне.

Черт возьми, почему я стал таким робким? Сердце бьется часто и беспорядочно, кажется, что несколько минут — и оно остановится. Значит, волнуюсь. Вот те на, просто смешно! Но неудобно так уни-жаться перед ней, вхожу в класс, стараясь казаться безразличным, насколько это возможно. Как всегда, громко, чтоб услышали все, говорю:

— Привет всем десятиклассникам!

Иду к своей парте. Как только хочу сесть, сзади меня окликают:

— Мгерик!

Безразлично поворачиваюсь на голос. Это Агнесса, наша старо-ста. Где ее родители нашли это имя — Агнесса? Никак не могу при-выкнуть. Дурочка, еще и гордится: «Мое имя имеет греческое про-исхождение, означает “скромная”». А на самом деле трещотка, всем надоедает болтовней.

— Познакомьтесь, — демонстративно указывая рукой на Рузан, говорит Агнесса. — Из 10-го «а» класса перевелась в наш 10-й «б». Вечно юная, прекрасная Афродита, которая правит сердцами людей

191



богов. Будь уверен, дорогой Мгерик, что и твоим сердцем она бу-дет править. Это, несомненно, правда, Рузан?

Рузан в белом платье, как белая роза, улыбается мне прикрытыми губами, крупными выразительными глазами. При взгляде этих глаз

теряюсь, а Агнесса не отстает:

— Прошу, познакомьтесь, — наигранным голосом говорит она, — если, конечно, Мгерик не против.

Не могла Агнесса не ужалить. Коротко стриженая, красивая Рузан продолжает улыбаться, как видно, ей нравится игра, устроенная Аг-нессой. Кривляясь стройным, гибким станом, она выступает вперед:

— Меня зовут Рузанна, — покусывая губу цвета вишни, чтоб удержать смех, говорит она. — Познакомимся.

Я, конечно, знаю, что нужно делать в подобной ситуации, но встал, как памятник, и даже рукой не могу пошевелить. Странно, перед глазами мой ночной сон: Рузан пришла ко мне в белой одеж-де, во сне я поцеловал ее изнеженные покорные губы, источающие аромат роз. Черт побери, почему я все время думаю об этом! Почему

не могу сосредоточиться! Чувствую, что все смотрят на меня, и я от этого еще больше теряюсь, начинаю заикаться.

— Меня зовут Мгер, — невольно включаясь в игру, говорю я. Представляю, какой глупый вид у меня в этот момент. Агнесса

тут же начинает смеяться. После нее — остальные. Рузан также сме-ется, но очень умеренно и сдержанно Точнее, она улыбается губами

глазами, потом разворачивается и уходит к девочкам. Почти обес-силенный, я, наконец, сажусь за свою парту. Лилит, которую я до этого не заметил, быстро подходит ко мне:

— Дай мою сумку, — говорит она сердито.

смотрю на нее с удивлением. От возмущения у нее дрожат

губы.

— А что случилось? — спрашиваю я.

— Дай мою сумку, я не хочу сидеть рядом с тобой. Понимаешь? Не хочу!

Черт возьми, какая муха ее укусила? Целых два года сидели вме-сте, а сейчас, пожалуйста, отдай мою куклу, я с тобой не играю. Нет, трудно понять этих девчонок. Лилит берет сумку и садится рядом

Маратом. И теперь Марат похож на крашеного петуха: сел посе-редине — с одной стороны сидит Рузан, с другой — Лилит. Звенит

192



звонок, и я впервые за два года остаюсь за партой один. И только сейчас понимаю, как тяжело оставаться одному, пусть даже это всего на один урок.

Первый урок — английский, скоро войдет в класс учительница английского языка ынкер Маро. Она одновременно является на-шим классным руководителем, как она говорит, ее любовь к нам особенная. Насколько это соответствует действительности, знает бог, потому что иногда она нет-нет, да говорит: «Ах, когда вы уже закончите десятый класс, чтоб я от вас избавилась!» При этом она улыбается очаровательной улыбкой, поэтому мы не обижаемся.

Минуты ожидания, как описано в художественной литературе, для меня проходят ужасно тяжело и утомительно. Вот, наконец, слегка прихрамывая, в класс входит ынкер Маро.

— Здравствуйте, ребята, — говорит она, небрежно бросая на стол классный журнал, и обводит нас взглядом постоянно улыбающихся глаз.

— Что случилось? — спрашивает ынкер Маро, нахмурившись. — Нет разве свободного места, почему сели втроем? — Она наверняка знает, что Рузан перевелась в наш класс, но ничего не говорит. — Рузан, пройди, сядь рядом с Мгериком.

ума сойти… Рузан спокойно берет свою сумку и переходит ко мне. Я замечаю, как Лилит возмущенно что-то шепчет Марату, Ма-рат передает Микаелу сказанное ею, а тот, в свою очередь, Завену. Завен, поворачиваясь, тихонько говорит мне на ухо:

— Лилит больше к тебе не придет.

— Еще лучше, — нарочно громко, чтоб слышно было Лилит, гово-рю я и, словно это не имеет для меня значения, безразлично смотрю

окно. Я ведь хорошо знаю Лилит: не пройдет и часа, она вернется вместе с портфелем.

А до этого ынкер Маро говорит, обращаясь к Рузан:

— Теперь это твое постоянное место. А Лилит пусть сидит рядом

Маратом.

все. Начинается урок. От Рузан исходит такой приятный аро-мат, то ли духов, то ли цветов, что можно сойти с ума. В глубине моей души происходит такое, чего раньше никогда не было, что не-возможно передать словами. Я снова невольно вспоминаю ночной сон: Рузан в белоснежной одежде…

193



Справа от нас, чуть в стороне, находится дверь, которая ведет

комнату, где хранится лабораторный инвентарь. В стекле двери, как в зеркале, отражается весь класс, вернее, большая часть клас-са. В нем четко видна Рузан. Волосы светлые, видимо, очень мяг-кие, а глаза черные и большие. Бог свидетель, прав был Завен, она похожа на киноактрису.

стекле двери виден также Марат. Он время от времени искоса смо-трит в нашу сторону. А Лилит совсем не отрывает взгляд от меня. Она, наверное, думает, что я ее не вижу. Очень хорошо, сейчас это объяс-ню ей. Я неожиданно оборачиваюсь и с усмешкой подмигиваю Лилит.

другой раз Лилит эту насмешку ни в коем случае не простила бы, но сейчас почему-то молчит. Или далеко сидит от нас, или же поточу, что идет урок. Однако ее молчание тревожит меня. Может, потому, что она не отвела глаз, когда наши взгляды встретились. Не знаю. Я взглядом ее спрашиваю: «Что случилось?» Лилит сразу же неожиданно начинает плакать. Класс мгновенно поворачивается

ее сторону. Просто удивительно то, что все молчат. Никто не осме-ливается заговорить первым.

— Что случилось? — спрашивает ынкер Маро, проходя между рядами к Лилит. — Что с тобой, Лилит?

Лилит не отвечает, ее плечи трясутся от рыданий. Ынкер Маро нежно гладит ее волосы, утешая, как ребенка:

— Ну, Лилит, не нужно плакать, успокойся, ты же не маленькая девочка, скоро окончишь школу, поступишь в институт, и все будет хорошо.

Боже мой, до каких пор эти взрослые будут считать нас не-смышлеными малышами! Неужели они верят в то, что поступление

институт спасет Лилит или кого-нибудь еще от промахов в жизни?! Они ведь сами не верят в свои слова! И все равно говорят.

Хорошо, что Лилит, сама по себе, без утешительных слов, вне-запно успокаивается, как теплый летний дождик. Лилит больше не смотрит на меня, она смотрит в окно, но я ясно вижу грустное вы-ражение ее лица. Я жалею Лилит. Никак не пойму, почему именно, но впервые за два года я жалею ее. Решаю после звонка подойти к ней и спросить, что случилось, почему она вдруг заплакала? Но, как только звенит звонок, Лилит быстро берет сумку и уходит.

Перемена. Из всех классных комнат ученики высыпают в кори-дор, и коридор гудит, как улей. Я сижу, не двигаясь, не зная, что

194



делать. Не потому, что не хочу вставать с места, а потому, что это невозможно: я сижу у стенки, выйти могу только после того, как встанет Рузан, а она почему-то не хочет вставать с места.

— Сможешь окончить школу с золотой медалью? — спрашивает Рузан, что-то отыскивая в сумке.

— Я? — ее внезапный вопрос застает меня врасплох, на мгновение теряюсь.

— Да.

— Если захочет, для него это небольшое дело, — вместо меня от-вечает Завен.

— А захочет ли? — спрашивает Рузан, искоса глядя на меня. Ее красивые, с лукавым блеском глаза улыбаются. — Могу случайно помешать тебе в достижении твоей цели? — понижая голос, тепло шепчет Рузан. — Или наоборот?

— Наоборот, — непроизвольно говорю я, чувствуя, как лицо ста-новится багровым. Хорошо, что Завен вышел из класса.

— Мне повезло, правда? — тем же шепотом говорит Рузан.

— Почему? — не понимаю я.

— Потому что у тебя доброе сердце, тебе не составит труда помочь мне получать высокие оценки. А знаешь, почему?

— Почему?

— В институте новые правила: при зачислении вместе с баллами за экзамен учитываются и отметки из аттестата зрелости. Ты ведь поможешь мне?

Я, конечно, понимаю, что все это шутки, но знаю также, что в каж-дой шутке есть доля правды. Ведь сама она, Рузан, тоже одна из лучших учениц школы, ее портрет висит на Доске почета школы. От ее слов исходит такая нежность, что я от счастья чуть не задыхаюсь. Нужно что-нибудь сказать, не важно, что, важно что-то сказать, и я говорю:

— Конечно, помогу, о чем речь? — говорю, а потом глупо вы-даю: — Первого мая день моего рождения.

Свежие уста Рузан, напоминавшие лепестки только что распу-стившейся розы, выражают удивление.

— Правда? — говорит она.

Ясно вижу, как ее лучистые черные глаза смеются. Не хочется за-морачиваться, но отступать некуда.

— Да, — говорю, а сам про себя думаю: «Другая на твоем месте, наверное, сказала бы: “И что с того, что у тебя день рождения?” Дала бы понять, что перед ней совершенный идиот».

195



— Значит, тебе тоже очень повезло, — улыбается Рузан, — родился

праздничный день. Одному из тысячи так везет.

Снова звенит звонок, все с шумным весельем заполняют класс. Начинается очередной урок. Я не замечаю, как летят минуты. А ког-да звенит последний звонок, Марат, на мое удивление, спокойно подходит к нам и, не глядя в мою сторону, обращается к Рузан:

— Пошли, Рузан.

Он с ума, что ли, сошел? Я смотрю на Рузан, уверенный в том, что она тоже удивится. Но нет. Рузан молча встает, берет сумку,

они вместе выходят из класса Мне кажется, что класс вмиг опу-стел, и если я заговорю, мой голос отразится эхом, как в заброшен-ной церкви.

— Один-ноль.

Это Агнесса. Неохота связываться. Через некоторое время мы с Завеном также покидаем класс.

Солнце поднялось, дошло да высокой горы Кагнахач. Легкий ветерок тихонько заигрывает с деревьями, желтые листья срываются

них, долго кружатся в воздухе, сверкая всеми красками, медленно падают на землю. Многим из времен года нравится весна, я ниче-го не имею против. Весной хорошо, но мне больше всего нравится осень. Не знаю, не могу объяснить, но это так.

внимательно, напряженно смотрю вперед. Там, впереди, ря-дышком идут Рузан и Марат. О чем они говорят?

Странная вещь, еще вчера, в это же время, я был совсем дру-гим человеком, однозначно был другим, да, не таким, как сейчас. Вчера мне все было безразлично. Вчера Марат был одним из моих близких друзей, и никто на свете не смог нас разъединить. Но это было вчера… а сегодня все изменилось, запуталось. Своим девичьим обаянием Рузан сразу овладела моим сердцем. А, может, давно ее люблю? Может, всегда любил и не понимал этого? Удивительно, никогда бы не подумал…

— О чем думаешь? — прерывая мои мысли, спрашивает Завен.

— Просто так, — говорю, — о разном…

— Ты думаешь о ней.

Завен имени не называет, но я-то знаю, о ком речь. Не спорю

Завеном, потому что он прав. О чем здесь спорить? Мы молча идем вместе мимо нашего огорода, потом там, где всегда расстаемся, он говорит:

196



— Не стоит думать.

Как первоклассник, закинув портфель за плечо, понурив голову, он идет в сторону своего дома. Я долго смотрю ему вслед и не на-хожу, что ответить.

так и не понял, спал в эту ночь или нет? В эту ночь до рассвета измучила меня… представляете кто?.. Афродита. Родившаяся из морской пены Афродита. Почему она вдруг приснилась мне? Я же

ней совершенно не думал! Я всего лишь в одной старой книге увидел ее мраморную статую, и больше ничего, но это было давно. Эта статуя очень огорчила меня, потому что Афродита, белокурая

красивая, стояла без рук, ясно, что какой-то античный подонок хотел выкрасть ее из колыбели, сломал руки, чтобы легко было спрятать ее в мешок…

Нет, я все-таки спал. Потому что всю ночь Афродита ухаживала за мной. Да, да, ухаживала. У нее были длинные, до плеч воло-сы, черные глаза и яркие губы цвета граната. Она так ласково мне улыбалась, эта улыбка прямо сводила с ума, я это помню хорошо. «Боже мой, какая же ты красивая!» — говорил я ей. А она — ни слова, только улыбалась грустной таинственной улыбкой. И это кидало меня в жар… Я вижу, как она тянется ко мне, хочет обнять, но нет у нее рук… И я не знаю, почему, от жалости то ли к себе, то ли к ней, начинаю плакать. Когда просыпаюсь, невольно провожу рукой по щеке, и — о, диво! — щеки мои мокрые от слез… Вот какой глупый сон мне приснился. Что это такое, две ночи подряд мне снятся странные сны. Нет, все-таки я в эту ночь спал.

этом бескрайнем мире, наверное, много красивых деревень,

наш Хндзахут тоже красив. Он красив даже ночью, когда лениво выходит луна и все вокруг сверкает в безбрежной тишине. Я смотрю на небо: ни одного облачка, молодой месяц беспрепятственно плы-вет в сторону наших высоких гор, то бледнея, то проступая слишком ярко. Как в волшебной сказке.

Но все это не привлекает меня, потому что я думаю о Рузан.

— Мгерик, быстро иди, скоро мама придет с фермы, а мы еще ничего не сделали.

Что правда, то правда, мама скоро придет с фермы, а мы еще ничего не успели сделать. С соседних огородов поднимается густой дым, клубясь, он поднимается вверх, растворяется в темно-синем

197



небе. Незнакомцу может показаться, что горят наши леса. А ведь сейчас просто осень, все заняты своими приусадебными землями, очищая и удобряя их навозом, готовятся к весне. Егине занимается вчерашним делом — она освобождает сухие стебли фасоли от кольев, несет и складывает возле меня. Собирала она также сухие стебли

листья кукурузы, а я их подкладывал в костер, и красно-синий дым взмывал в небо. При свете костра глаза Егине сверкают. Раз-реши ей — часами смотрела бы на огонь, погруженная в свои мысли. Я тоже люблю смотреть.

— Мгерик!

Поворачиваюсь. Опять Завен. И снова, как вчера, стоит за нашей оградой.

— Иди сюда, — говорю я громко, а потом смотрю на Егине и тихо шепчу, чтобы Завен не услышал:

— Иди в дом.

— Мгерик, а за сколько дней мы должны разрыхлить сад? — спра-шивает она с таким невинным видом, как будто не слышала, что я сказал.

— Тебе сказали, иди в дом! — чуть повышаю голос.

— Не пойду, — говорит Егине с воинственным видом, однако, увидев мой настойчивый взгляд, со злостью кидает на землю ворох сухих стеблей и уходит.

Завен перелезает через забор, подходит и садится возле меня. Не-которое время мы смотрим в сторону гор, прямые склоны которых четко вычерчиваются на синеватом небосклоне. Звезды крупные, яркие, кажется, что они находятся не на небе, а сидят на высоких вершинах гор. Издалека они похожи на светильники.

— Ты где это был? Из дома идешь? — говорю я.

— Нет, я был у Марата.

— И что ты там делал?

— Пошел взять тетрадь по математике. Он в классе взял у меня

унес домой.

— Взял?

— Да… Рузан тоже там была. — Как будто между прочим, говорит он, пристально глядя мне в глаза. — Занимались вместе…

Боже, какая отвратительная привычка у этого Завена: выдает, не задумываясь, все, что на ум придет. Неужели не понимает, что каждое его слово тяжестью ложится на мое сердце? Когда человека

198



бьешь, он хватается за больное место, стонет от боли и как-то об-легчает страдания. А если удар наносится в сердце, от острой боли даже дыхание прерывается, что делать в этом случае? Сердце рукой не охватить, а стон может только рассмешить.

— И что потом? — говорю я таким хриплым голосом, что меня са-мого от него тошнит. — Пусть занимаются, сколько хотят. Кажется, они какие-то дальние родственники, правда?

— Ревнуешь? — непонятно стонет Завен. — Он смотрит мне прямо в лицо, не спрашивает, а утверждает свою мысль. — Знаешь, когда начинают ревновать?

— Не знаю, я ничего не знаю, — раздраженно говорю, потом чув-ствую, что во мне что-то начитает сдаваться, и я, сам того не желая, признаюсь:

— Завен, со мной происходит что-то непонятное, чего никогда не было раньше. Не знаю даже, что это такое.

Вдруг на тебе! Егине стоит рядом и говорит:

— Мгерик, ты звал меня? Кто-то позвал. Подумала, что ты. Здрав-ствуй, Завен…

Какое счастье, что именно в эту минуту появилась Егине, я уже чуть было не разоткровенничался… Слава тебе, сестренка! Но, черт возьми, Егине встала рядом со мной, как ни в чем не бывало, вопро-сительно смотрит мне прямо в лицо.

— Кто тебя звал? Никто тебя не звал, иди, — говорю я, немного успокоившись.

— До свидания, — шипит Егине.

Их взгляды с Завеном на мгновение встретились, как-то трусливо

втихую лаская друг друга. Я уже притворяюсь, что ничего вроде не замечаю. Скажем, это так и есть, мои мысли сейчас в другом месте…

Сторож школы — косоглазый Ерем, наклонив голову на бок, долго смотрит на меня, потому что я так рано никогда в школу не приходил.

— Куры еще с насеста не сошли, куда ты так рано? — спрашивает косой Ерем.

— Просто так… — бубню я, не зная, что ответить. Почему-то мне кажется, что косой Ерем никогда не поймет меня, если даже под-робно объясню ему суть дела, ибо разница в нашем возрасте состав-ляет около шестидесяти лет.

199



После второго звонка класс наполняется шумом, гамом. Но не все еще пришли. Я смотрю из окна во двор. Со всех дворов села

школе ведут узкие дорожки. Все ученики, мальчики и девочки, почти со всех дворов, по этим дорожкам спешат в школу, потому что до второго звонка осталось мало времени…

Вот и Рузан. Чувствую, как сердце начитает часто стучать… Ясно, что Рузан меня не замечает, но я невольно улыбаюсь ей. Но недолго длится эта улыбка, она сразу меркнет в моей душе, потому что сразу, как из-под земли, перед ней появляется Марат. Беседуя, они входят во двор школы. От этой картины у меня в глазах даже потемнело.

поворачиваюсь и быстро выхожу из класса: на улице как-то легче дышать. И в этот миг вдруг вижу Лилит. Она идет прямиком навстречу мне с высокомерным выражением лица, однако хочет притвориться, будто меня не замечает. Но нет, со мной это не пройдет, дорогая! Руки засовываю в карманы, повернувшись к ней спиной, с безразличным видом насвистываю какую-то мелодию. Я так и знал… Подействовало. Она остановилась в двух шагах в сто-роне от меня.

— Здравствуй, — позади меня звучит голос Лилит.

Вот так тебе, дурочка моя… Знай наших! Стою в той же позе, взгляд — в сторону Мрава-сара, вершины которого печально свер-кают от вечных снегов.

— Я сказала, здравствуй, — сердито бросает Лилит.

поворачиваюсь к ней с напускным спокойствием, и… черт возьми… выясняется, что она подстригла волосы и теперь ее при-ческа точно такая, как у Рузан.

— Что это ты сделала с волосами? — злорадно улыбаюсь я, хотя,

общем-то, мне нравится ее новая прическа.

— А тебе какое дело, что я сделала! — кривляется Лилит. — Мо-жет, нужно было спросить у тебя? Извините, пожалуйста…

— Ладно, не морочь мне голову. Вообще не понимаю, чего ты пристала ко мне? Ты что, моя сестра, чтоб разрешение спрашивать? Или я жених твой?

Со мной часто так бывает — говорю, не подумав, потом понимаю, что переборщил. Лилит вдруг бледнеет, глаза ее наполняются сле-зами, высокомерие мгновенно исчезает с лица, и она тихо с явной угрозой говорит:

200



— Ну-ка, повтори, что ты сказал? Снова повтори…

— Могу и повторить, — говорю я, безмятежно дернув плечами. Однако повторить не удается: Лилит неожиданно дает мне поще-

чину, она с такой силой отпускает мне эту пощечину, что глаза мои искрятся. Очки упали на землю, но, слава богу, стекла не разбились. Все это происходит так быстро, что я не успеваю даже удивиться. Без единого слова наклоняюсь, беру свои очки и молча смотрю на Лилит. Обалдевшая от собственного поступка, она таким взглядом смотрит на меня, будто готова броситься в мои объятия и молить

прощении. Со всех сторон сбегаются ученики, будто куры на брошенный корм. Лучше бы провалиться сквозь землю, чем средь белого дня так опозориться. Но уже поздно. Откуда ни возьмись, неожиданно появляется ынкер Маро.

— Пошли, — приказывает она, взяв меня за руку.

Молча следую за ней. Я уверен, что она ведет меня к директору,

уме взвешиваю все, что должен говорить там, чтобы не поставить

неудобное положение ни себя, ни, тем более, Лилит. Если будут винить, то пусть винят меня, потому что виноват я. Лилит ни в чем не виновата, я заслужил, поэтому она ударила меня, все.

— Ынкер Маро… — говорю я противно дрожащим голосом.

хотел ей сказать, что я, действительно, виноват, что не отрицаю, что поступил с Лилит чрезмерно грубо, но это было связано с опреде-ленными обстоятельствами… Лилит дала мне пощечину, и это увиде-ла вся школа, неужели этого мало, что теперь хотите меня привести к директору? Но ынкер Маро не дает мне закончить, вероятно, по-няла, что происходит со мной. Она такая — понятливая и душевная.

— Иди в класс, — говорит она, — не забывай, мужчина в любом возрасте должен оставаться мужчиной.

Ынкер Маро любит иногда высказываться замысловатыми фра-зами, но я, должно быть, понял ее, иначе почему так по-дурацки покраснел? Представляю, какой у меня был вид, когда я, еле волоча ноги, вошел в класс и молча, понурив голову, сел на свое место. Нет, хорошие у нас одноклассники, расспрашивать не стали, будто ниче-го и не было. Рузан тоже не спрашивает. Она только искоса бросает на меня мимолетные взгляды и робко улыбается. И вдруг она на мгновение кладет руку на мою и прижимает.

— Ты не переживай, — говорит она тихо, почти только губа-ми, красными и пухлыми как детские, — пройдет. Такое с кем

201



угодно может случиться, — и, немного наклонившись ко мне, снова улыбается.

Тепло ее пальцев словно проникает во всю мою сущность, я чув-ствую, как расслабляюсь и обратно возвращаюсь в нормальное со-стояние. Господи, я точно знаю, что эта девушка скоро сведет меня

ума! Пусть только руку не убирает с моей руки, пусть так и обжи-гает меня своим теплом. Ради этого стоит даже сойти с ума, неужто я не прав?

После последнего звонка Марат снова становится перед нашей партой и по-хозяйски обращается к Рузан:

— Пошли.

Рузан покорно встает и идет к двери. Бабушка что ли научила

этой национальной покорности? Так хотелось бы у самой двери остановить этого Марата и с размаху сильно ударить его по лицу. Но нет, не стоит второй раз ввязываться в драку. Это будет чересчур много за один день.

Лилит также встает, собирает учебники, тетради, укладывает в сум-ку. Не спешит. Исподтишка смотрю на нее. Если первым выйду из класса я, то должен пройти мимо нее. Вероятно, хочет поговорить, по-этому и тянет с выходом. О чем должна говорить? Ясно, хочет поми-риться. У меня нет настроения разговаривать с кем-либо вообще — не только с Лилит. Я тоже укладываю учебники и тоже не спешу. Лилит грустно наблюдает за мной, а потом, понурив голову, идет к двери.

Вдали горит лес… Так кажется с первого взгляда. На самом деле, лес не горит. Это солнце достигло Кагнахача, переходит за горы,

его красные лучи позолотили лес. По знакомой тропинке, глядя на леса, сам себе насвистывая, иду домой. А потом вдруг очнулся, ведь утром я как раз из-за этой мелодии получил пощечину. Усмехаюсь

продолжаю свой путь…

Шалость — вещь нехорошая. Я это знаю, но иногда бывает так, что вынужденно начинаю озорничать с кем-нибудь. Наверное, так

должно быть, наверное, без этого невозможно. Вон сколько вре-мени мы с Лилит в ссоре. Один раз попытался помириться — ничего не вышло, она сердито посмотрела на меня и отвернулась. Я же не заставлю, раз не хочет. С Маратом тоже не разговариваю. Между нами был небольшой инцидент из-за Рузан, с того дня не общаемся. С ним у меня личные счеты… А вот с Рузан… Мне даже в голову не

202



приходит, что я могу когда-нибудь поссориться с ней. Перед Новым годом она вдруг говорит мне:

— Никогда не слышала от тебя ласкового слова…

чуть не задохнулся. Как будто словами можно выразить то, что чувствуешь. Я ведь готов с утра до вечера говорить ей ласковые слова, но это не так уж легко. Да хоть сейчас! Что ей ответить? Сначала слушаю, как немой, потом бурчу:

— Какие, например, имеешь в виду слова?

Честное слово, меня самого тошнит от моих слов. Удивляюсь, как может Рузан сидеть за одной партой с таким тупым дебилом, каким являюсь я. А она… только лучезарно улыбается, а потом говорит:

— Ты ведь рад нашему сближению, Мгерик? Рад?

— Рад… Конечно, рад, ты что, сомневаешься? Рузан подносит палец к губам:

— Тссс…

умышленно смотрю по сторонам, хотя сам знаю, что в классе никого нет кроме меня и Рузан. Уроки давно закончились, но домой не иду, потому что по расписанию сегодня я дежурный. Рузан сна-чала ушла с Маратом, потом, спустя минут десять, снова вернулась.

вот мы одни с Рузан в полутемной просторной комнате.

— А ты? — спрашиваю я и чувствую, как мой голос дрожит.

Рузан пожимает плечами:

— Ты же видишь… Я сама себе удивляюсь… Все время хочу быть рядом с тобой, даже если ни о чем и не говорим, все равно мне инте-ресно и приятно с тобой…

— Спасибо, — говорю, — спасибо, Рузан.

— За что спасибо? — говорит Рузан, загадочно улыбаясь. — Ты удивительный, Мгерик. Я ведь себя не заставляю. Мне, действи-тельно, нравится быть всегда рядом с тобой, каждую минуту… От-чего это, не знаю, я сама не могу понять, но чувствую, что дальше всегда будет так… Но только об этом никому не говори. Хорошо? Это касается только нас двоих, хорошо?

От этих слов на меня повеяло таким теплом и лаской, что я, бу-дучи не в состоянии сдержаться, сам не знаю, как это получилось, говорю:

— Если б ты знала, как я люблю тебя. Я схожу с ума…

От неожиданности Рузан отпрянула назад. Ну, конечно, взять и сказать такое школьнице! Наверное, в этот момент у меня было

203



совершенно глупое выражение лица. Чтобы как-то сгладить сло-жившуюся ситуацию, я быстро беру тряпку и начинаю исступленно вытирать с доски, в то же время, сам того не замечая, исподтиш-ка глядя на Рузан. Я боюсь, что Рузан может оставить меня, уйти.

правильно сделает — кто такое говорит девочке?! Нет, пока не уходит, но повернулась к окну. Если оставит и уйдет, я брошусь со второго этажа.

— Ладно, прости, — говорю, — только не уходи, прошу…

тут происходит такое, чего я никак не ожидал. Рузан медленно отворачивается от окна, ее лицо горит почему-то, она так же мед-ленно подходит ко мне, остановившись очень близко, я даже чув-ствую ее дыхание, и говорит тихо:

— Поцелуй меня, Мгерик.

— Что?..

Что  она  сказала?!  Указательным  пальцем  я  поправляю  очки.

Ошибаюсь или нет, но делаю это невольно.

— Поцелуй меня…

— Рузан, любимая, дорогая…

Двумя руками обнимаю ее за плечи — они такие нежные, хруп-кие, что страшно трогать, — и целую теплую щеку. Рузан слегка откидывает голову назад, я целую ее алые покорные губы. А по-том, будто застигнутые на месте преступления, смотрим в разные стороны. Я уже не знаю, сколько времени мы стоим молча, даже не смотрим друг на друга, словно мы в ссоре. Оба немного стесняемся, но, вместе с тем, приятно. Я никогда не думал, что человек может чувствовать одновременно и стыд, и удовольствие. Действительно, удивительно.

— Ты ведь никому не скажешь? Ну об этом… — наконец, начинает говорить Рузан.

Наверное, она чувствует ту же двойственность, поэтому боится произнести слово «поцелуй».

— Я и не думаю говорить с кем-либо о тебе, об этом не говорят, ясно?

— Да, — кивает головой Рузан, а потом говорит: — Ну, я пойду, Мгерик. А то бабушка будет волноваться.

Она говорит таким тоном, словно просит у меня разрешения. От этих слов — то ли от жалости, то ли от умиления — сердце у меня

груди сжимается.

204



— Ну, конечно, — говорю, — иди.

Она поворачивается и идет в сторону коридора, потом вдруг останавливается у двери и, оборачиваясь ко мне, говорит:

— Завтра Новый год, завтра нет занятий, мы не увидимся.

— Да, — говорю, — наверное, не увидимся.

— С Новым годом!

— И тебя также.

Рузан уходит, а я стою, ошеломленный, оглушенный, не зная, что делать. Я хочу одновременно смеяться, плакать и еще бог знает что… Такое случается со мной впервые, я не знаю, что это, как называется. Шатаясь, как пьяный, иду и сажусь за нашу парту. Смотрю на дру-гие парты и глазам своим не верю… Наша кажется роднее, красивее, чем другие парты. Просто удивляюсь.

Дни не проходят, они явно летят. Ынкер Маро каждый день по-вторяет почти одно и то же:

— До выпускных экзаменов остались считанные дни. Готовьтесь, чтоб меня не опозорить.

до выпускных экзаменов еще много времени — ровно полтора месяца.

С Лилит так и не удалось помириться. А с Маратом даже не хочу. Вернее, даже не думаю об этом, на что мне? Рузан со мной, и этого достаточно.

Рузан дразнится, любит иногда уколоть меня словом, а потом смеяться от удовольствия. А я… Не дай бог, скажу что-то такое, что ущемляет ее интерес. Сразу поднимает руку, причем всегда на уроке физики, потому что учитель физики, ынкер Шекян, тайно любит ее

беспрекословно выполняет каждый ее каприз.

— Что случилось, Рузанна? — спрашивает ынкер Шекян.</