«Сразу же после похорон начались разговоры: «А кому был выгоден расстрел парламента?»

27 октября, 2021 - 17:35

Сегодня трагическая дата в жизни суверенной Армении – событиям, произошедшим в парламенте Армении 27 октября, уже 22 года. Два года назад был презентован армянский перевод книги «Жизнь и свобода» второго президента Армении Роберта Кочаряна. Обращаясь к тому роковому дню, второй президент страны в подробностях восстанавливает всю картину, когда были убиты восемь человек, в том числе спикер парламента Карен Демирчян и премьер-министр Вазген Саркисян, столько же ранены и более девяноста оказались в заложниках. Как и почему первому лицу государства пришлось лично вызволять заложников и контролировать оперативную обстановку в республике, чем занимались в это время силовики, кто и как спекулировал на этой трагедии, — на все эти вопросы Роберт Кочарян дает исчерпывающие ответы. Причем со свойственной ему прямотой, не редактируя и не смазывая факты, не разбавляя текст ради того, чтобы сделать его “удобоваримым”. Кому подобный стиль не нравится, могут, конечно, вопить, что, дескать, все это ложь. Но от этого факты не перестают быть фактами, как и боль — болью. Ниже приводим отрывки из книги.

Утро

Тот день у меня начался со встречи с американской делегацией по вопросу карабахского урегулирования. Мы с Алиевым уже несколько месяцев обсуждали между собой новые идеи, которые могли бы наконец сдвинуть переговоры с мертвой точки, и настало время поделиться ими с посредниками. Делегацию американцев возглавлял заместитель госсекретаря США Строб Толботт, а с нашей стороны, кроме меня и Вардана Осканяна, на встрече присутствовал и Вазген Саркисян. Вазгена я пригласил специально: все-таки урегулирование — сложная и болезненная тема, и ее реализация требует вовлеченности ключевых лиц государства. Понимая это, я всегда держал в курсе происходящего Вазгена, Сержа и, конечно, руководство НКР.

Беседа вышла интересной и многообещающей. Было видно, что посредники, почувствовав возможность успеха, намерены всячески поощрить и ускорить процесс. Двумя неделями раньше, когда я встречался в Москве с Ельциным, он также выразил готовность оказать полную поддержку переговорам.

Мы увлеклись обсуждением деталей, встреча затянулась на пару часов, и когда мы закончили, как раз подошло время обеда. Я предложил Вазгену вместе перекусить. Мы поднялись ко мне, пообедали и даже выпили по маленькой рюмке водки, чего я никогда не позволял себе в рабочее время. Настроение у обоих было приподнятое, у Вазгена даже скорее радостно-возбужденное. Новые идеи и то, как их восприняли посредники, открывали реальную возможность серьезно продвинуться вперед в вопросе урегулирования. Я видел, что Вазгену хочется поговорить, обсудить прошедшую встречу, поэтому предложил: «Давай, может, еще посидим?» — но Вазген, посмотрев на часы, сказал: «Скоро четыре. Мне пора в парламент. Дед обидится, если меня не будет. Что если продолжим вечером?»

«Дедом» он называл в узком кругу Карена Демирчяна. В этот день в парламенте должна была пройти традиционная встреча правительства с депутатским корпусом, на которой правительство во главе с премьером отвечает на вопросы депутатов. Такие встречи, согласно закону о регламенте Национального собрания, проходили раз в две недели, начинались они в 16:00 и длились 1,5 часа. «Ну ладно, если обидится, давай… вечером поговорим», — сказал я Вазгену.

На этом мы и расстались.

Катастрофа

Через некоторое время у меня началась еще одна встреча — с бывшим послом Франции Франс Де Артинг, которую я хорошо знал еще по Нагорному Карабаху. Мы не успели проговорить и получаса, когда дверь вдруг приоткрылась и Алексан Арутюнян, руководитель администрации, знаками позвал меня. Чтобы кто-то вот так прервал встречу президента?! Небывалый случай! Выйдя к Алику, я с первого взгляда понял: стряслось что-то очень серьезное. Арутюнян, бледный как полотно, едва мог говорить от волнения: ему только что сообщили из парламента, что во время заседания в зал ворвались какие-то люди и открыли стрельбу. Поскольку из зала велась прямая радиотрансляция, все слушатели стали свидетелями вторжения. Последнее, что они услышали, — автоматные очереди. Затем трансляция резко оборвалась.

Арутюнян сказал, что ничего не сумел толком выяснить. Кажется, правительство и парламент взяты в заложники, есть убитые и раненые. Я тут же прервал встречу. Сказал, что у нас произошло ЧП, извинился и вышел.

Информация, полученная Аликом, была крайне скупа. Я вбежал к себе в кабинет и бросился к телефону — выяснять, что происходит в парламенте. Мне были нужны подробности: сколько террористов проникло в здание, где они сейчас? Каковы их требования? Сколько человек погибло? Сколько раненых? Что с Вазгеном? Пытаюсь связаться с министром внутренних дел — его нет на месте. Где он, никто не знает. Звоню министру обороны — та же картина. Никого не могу найти! Странно, вроде все они в Армении, кроме Сержа Саргсяна — он уехал в Карабах. Подключаю все возможные службы из администрации. Наконец мне удается дозвониться до заместителей министров внутренних дел и безопасности, но это не добавляет ясности: никто из них не владеет ситуацией. Ни одно силовое ведомство не может представить внятную картину произошедшего: сколько террористов, сколько убитых, сколько раненых, сколько заложников.

Вскоре выяснилось имя главаря террористов — Наири Унанян. Он сам после захвата зала начал звонить разным людям, говорить, что он уничтожил врагов Армении, и призывал собирать народ к зданию парламента. Одним из тех, кому он позвонил, был Грант Маргарян, руководитель партии Дашнакцутюн. Грант тут же сообщил о звонке органам безопасности и главе моей администрации. Количество террористов, их мотивы и требования оставались неясными.

Чуть позже один из депутатов-заложников, Мартун Матевосян, позвонил Алику Арутюняну и передал трубку главе террористов. Унанян потребовал, чтобы я немедленно явился в зал заседаний парламента. Вскоре поступила информация о том, что в зале много погибших и Вазген Саркисян в их числе. Передали ее работавшие в зале во время захвата журналисты, когда террористы их отпустили.

Увидев, что никаких скоординированных действий по обезвреживанию террористов не ведется, достоверной информации о происходящем не поступает, я решил, что надо туда ехать, разбираться на месте и действовать по обстановке. Сказал начальнику своей охраны Грише Саркисяну: все, выезжаем в парламент. Он попросил дать ему немного времени на то, чтобы обеспечить безопасность: послать туда своих людей, которые посмотрят, куда конкретно можно войти, где расположиться и так далее. Минут через пятнадцать он доложил, что все готово. В администрации, конечно же, меня попытались остановить: «Как? Куда? Нельзя!», но я не видел другого выхода. Ситуация сложилась критическая, жизнь многих депутатов находилась в опасности и требовалось срочно что-то предпринимать. К 19:00 я уже был в парламенте.

Операция по обезвреживанию террористов

Первое, что бросилось мне в глаза, — множество бесцельно мечущихся в панике людей. Весь двор заполонили какие-то офицеры из Минобороны, представители «Еркрапа», люди в форме и в гражданском, некоторые с оружием. Крайне возбужденные, они суетились, что-то выкрикивали. Везде — во дворе, в коридорах — царил хаос. Там же я мельком увидел и людей, которые вечно крутились вокруг Вазгена: часть того самого «пестрого контингента», который он держал при себе, чтобы контролировать. Но среди этой растерянной массы людей, беспрерывно сновавших туда-сюда, я не увидел ни одного из тех, кто по долгу службы был обязан упорядочить и взять под контроль эту ситуацию.

С первого момента было понятно только одно: террористы захватили зал заседаний с депутатами, но вне зала их нет.

Я направился в кабинет Карена Демирчяна и вызвал туда всех, кого смог найти: начальника военной полиции, оказавшегося в здании, и заместителей министра внутренних дел и национальной безопасности, которым дозвонился еще перед выездом в парламент. Ни министр обороны, ни министр внутренних дел так и не появились.

Начальника военной полиции Владимира Гаспаряна я тут же назначил ответственным за общий порядок. В первую очередь поручил ему немедленно очистить помещение от всех праздношатающихся и оцепить парламент. Сказал, что когда выйду через полчаса, никого из посторонних людей в здании быть не должно. Всех военных приказал отправить в Министерство обороны.

Кабинет Демирчяна превратился в штаб антитеррористической операции.

— Сколько в зале террористов? — спрашиваю сидящих передо мной людей.

Все пожимают плечами. Никто точно не знает: семь, восемь, а может, пять. Сразу же через КПП выяснили, что в здание парламента вооруженная группа прошла совершенно легально, по пропускам. Выписала их работница аппарата НС по просьбе главаря, Наири Унаняна, якобы для встречи с депутатами. Автоматы со спиленными прикладами Унанян с сообщниками пронесли под плащами.

Быстро установили личности остальных членов группы: младший брат главаря, его дядя и еще двое друзей. Всего пять человек.

Я поручил найти и связаться с родственниками этих людей — посмотреть, могут ли те как-то повлиять на террористов и не располагают ли какой-нибудь ценной информацией. Выяснить круг друзей и знакомых — все, что может иметь значение в сложившейся ситуации. Требовалось проверить, нет ли у террористов сообщников. Не ожидают ли нас еще какие-то сюрпризы? Через некоторое время стало ясно, что, вероятнее всего, группа действовала изолированно и внешней поддержки у нее нет. Я потребовал план здания, чтобы выяснить, какие еще есть подходы к залу. Есть ли с залом контакт, поступает ли оттуда информация? Можно ли установить микрофоны или подключить имеющиеся, чтобы слышать и понимать, что происходит внутри? Из службы безопасности приехали технари, установили прослушки, и мы начали получать полную информацию из зала.

Прошло немного времени и работа всех служб стала четкой и слаженной. Ситуация все больше прояснялась, а главное — мы ее уже контролировали. Я поручил подготовить спецназ для возможного штурма. У террористов явно отсутствовал план дальнейших действий. Я должен был понять, что это за люди, как можно заставить их сложить оружие и сдаться. Позднее многие из депутатов, оказавшихся в заложниках, рассказывали мне, что после 19:00 они поняли: что-то изменилось, а известие о моем приезде в парламент вселило в них надежду на благополучный исход.

В конце концов полностью удалось сложить картину случившегося. В момент процедуры вопросов и ответов, когда на трибуне находился министр финансов Левон Бархударян, в зал заседаний ворвались вооруженные люди и с порога открыли стрельбу. Первыми же выстрелами был убит Вазген Саркисян. Целились именно в него, но под пули попали все, кто сидел за его спиной. Среди них оказался Леонард Петросян, близкий мне человек, с которым мы дружили много лет и вместе прошли через все испытания в Карабахе.

В упор расстреляли Карена Демирчяна. Демирчян сидел в президиуме, и на записи видно, как он, ошарашенный происходящим, встает и пытается что-то сказать ворвавшимся в зал, — один из бандитов тут же разворачивается к нему и дает очередь. Террористы пребывали в чрезвычайном возбуждении: то ли от страха, то ли под воздействием алкоголя. Это считывалось по их нервным, беспорядочным движениям, мату и истеричным выкрикам. На малейшее движение в зале они реагировали стрельбой. Всех, кто немедленно не бросился по их команде на пол, и всех, кто не замер мгновенно — кто хоть чуть шелохнулся, убили в первые несколько минут после вторжения. После кровавой расправы, продолжая держать присутствующих в зале под дулами автоматов, они объявили, что все депутаты находятся у них в заложниках, назвали свои действия государственным переворотом и потребовали предоставить прямой эфир для воззвания к народу.

Всего были убиты восемь человек, столько же ранены и более девяноста оказались в заложниках.

Позже мне сообщили, что Унанян, знакомый со многими политиками, часто встречался и беседовал с ними. Он пытался сделать партийную карьеру, но так и не преуспел в этом. Он хотел стремительного взлета, но не нашел поддержки ни в одной из партий. Попытался пристроиться к Дашнакцутюн, но его быстро изгнали оттуда. Человек с чрезмерными нереализованными амбициями, считающий, что достоин гораздо большего, свои неудачи Унанян объяснял тем, что «гнилая система» не дает ему прохода. Он уверовал в то, что власть целенаправленно мешает ему состояться в качестве политического лидера, а основной угрозой для себя считал Вазгена Саркисяна. При этом он и его подельники пребывали в уверенности, что народ так сильно ненавидит власть в лице лидеров «Единства», что стоит обезглавить ее, как люди хлынут на улицы и будут благодарить своих спасителей. Им казалось, что они совершают героический поступок — убирают ненавистный режим. Они ожидали, что сейчас весь народ встанет на их защиту, окружит здание парламента и вынесет оттуда на руках, как героев. Видимо, именно по этой причине, спустя двадцать минут после расправы, Унанян вдруг решил отпустить из зала аккредитованных журналистов. Он поручил им оповестить народ о свершившейся революции и призвать всех собраться у стен парламента. Свидетели рассказывали, что Унанян и его подельники постоянно спрашивали: «А где же народ?» — их удивило и расстроило, что никто не оценил их героизма и толпы последователей не осаждают парламент со всех сторон.

Все пошло не так, как ожидали преступники, и они стали искать пути отхода. Начали говорить о гарантиях на пересечение турецкой границы и прочую чушь. Тогда же они приказали заложникам звонить из зала и передавать их требования нам. Одним из первых позвонил Андраник Маргарян, тогда руководитель фракции «Единство». К этому времени с террористами сумел установить контакт заместитель министра безопасности Григор Григорян, который находился в зале, заменяя отсутствующего министра. Он же вызвался быть контактным лицом в переговорах со мной.

Интуитивно я чувствовал, что следует тянуть время: перевозбуждение не может продолжаться долго и, как правило, сменяется апатией. Попытался представить, что тогда будет ощущать человек, сотворивший такое? Скорее всего, у него должен возникнуть страх от осознания того, что он совершил непоправимое.

По разговорам и поведению террористов заметил, что возбуждение постепенно спадает. Надо было ждать. Штурм зала мог бы привести к новым жертвам: преступникам после содеянного терять было нечего. Как человек, взявший на себя руководство операцией, я осознавал, что не должен допустить этого.

А пока мы продолжали переговоры, шаг за шагом добиваясь маленьких уступок. Раненых уже отпустили, теперь надо было убедить террористов вынести трупы — они согласились. В общем, все происходило точь-в-точь, как много раз видел в кино. С той лишь разницей, что сейчас я оказался не зрителем, а одним из действующих лиц. И я только что потерял двух близких мне людей, с которыми делил хлеб-соль в самые трудные и опасные годы: Вазгена и Леонарда.

В эти часы мне позвонили Ельцин и Шеварднадзе, спросили о ситуации, выразили поддержку и предложили помощь. Я поблагодарил их и кратко, двумя словами, обрисовал положение. Через час мне доложили, что ждут прибытия подразделения «Альфа» из России, которое прилетает по поручению Ельцина. Я распорядился разместить их вместе с нашим спецназом Министерства нацбезопасности. Позвонил мне и Тер-Петросян, сказал, что понимает сложность ситуации и выражает свою поддержку. Я поблагодарил его и подумал, что надо будет с ним встретиться после того, как все уладится.

Я поставил задачу взять всех пятерых террористов живыми. Это было важно еще и потому, что к тому моменту я уже понимал: для меня начались большие проблемы. За всю ночь, пока шли переговоры с преступниками, а заложники находились в зале, я так и не смог найти министра обороны Вагаршака Арутюняна и министра внутренних дел Сурена Абраамяна. Я понимал, что это не случайно.

Абраамян, как выяснилось, был среди заложников, но когда выносили раненых, выбрался ползком из зала заседаний и пропал. Сбежал, вместо того чтобы заняться своими прямыми обязанностями.

В какой-то момент мне доложили, что в здании Министерства обороны наблюдается невероятная активность: там собралась большая группа людей и что-то бурно обсуждает. То есть мы здесь, в парламенте, пытаемся разрешить ситуацию, террористы не обезврежены, в зале еще лежат трупы погибших, а в Министерстве обороны тем временем уже вовсю идет совещание. Там же обнаружился и исчезнувший министр внутренних дел. Туда же приехала группа аодовцев, бывших у власти при Тер-Петросяне, в том числе и прежний одиозный министр внутренних дел Вано Сирадегян. В общем, в министерстве собрались все недовольные мной люди — все те, кого я в разное время наказал по разным причинам, все, кто потерял из-за меня должность. К ним примкнули и те, кто вроде ничего не потерял, но всегда меня побаивался, поэтому крутился вокруг Вазгена Саркисяна, считая, что близость к нему обезопасит их в будущем. Сейчас вся эта публика слетелась в Министерство обороны и совещалась, решая, как использовать текущую ситуацию, пока президент занят нейтрализацией террористов в парламенте.

Нашелся и министр обороны — он был одним из самых активных участников этого сборища. Там оказались и случайные люди — те, кто пришел в здание министерства в надежде узнать, что происходит в парламенте, и не имел никакого отношения к закулисному сговору за моей спиной. Они звонили мне и говорили: «Здесь назревает проблема».

Сам министр обороны Вагаршак Арутюнян ничем выдающимся не отличался. Всю войну он был представителем нашего министерства обороны в России, там же дослужился до генерала. Здесь люди воевали, а он жил в Москве, занимался вопросами снабжения. Когда наши делегации приезжали в Москву, он водил их по ресторанам — это было важной частью его обязанностей. Из-за этого его прозвали «ресторанным генералом». В министры обороны Арутюняна предложил Вазген Саркисян. У меня его кандидатура вызывала серьезные сомнения, и я сказал Вазгену, что это далеко не лучший вариант. Война только-только закончилась, и я считал, что на такую должность нужен человек с боевым опытом, иначе его не будут уважать те, кто воевал. Отрицательных эмоций Вагаршак у меня не вызывал, но мне виделось в нем что-то скользкое, и он совсем не производил впечатления боевого офицера, на которого можно положиться. Единственным убедительным аргументом Вазгена послужило то, что нужен человек, кого военное руководство России уже знает и кому легче будет договариваться по всем вопросам военного сотрудничества. Это действительно было важно, и в итоге я согласился, посчитав, что реальное управление войсками возьмет на себя генштаб.

Тем временем собрание в Министерстве обороны продолжалось, а я стал получать новые тревожные сигналы. Из Минобороны пошли несогласованные ни с кем приказы воинским частям в округе Еревана о приведении в боевую готовность и об организации блокпостов на дорогах. Я попытался еще раз связаться с министром обороны — безуспешно.

Остановить эти действия не составляло труда с учетом крайне низкого авторитета министра. Из воинских частей командиры первым делом звонили в президентский аппарат, говорили: поступают непонятные приказы из министерства, что нам делать?

В трагической и сложнейшей для страны ситуации мне пришлось не только заниматься обезвреживанием террористов, но и нейтрализовывать деструктивные действия в собственном Министерстве обороны. Приоритетом, конечно, оставалось освобождение заложников, но я уже понимал, что разбираться со всем этим придется серьезно и что из парламента я сразу поеду в Минобороны. Однако они меня опередили.

Часов в восемь вечера мне доложили, что приехала делегация из Министерства обороны: хотят встретиться со мной. Я удивился, но сказал, чтобы подождали, — мне докладывали очередную информацию из зала. Пригласил их минут через десять. Зашли человек семь-восемь, встали в ряд — я не стал их усаживать. Среди делегатов оказался Алик Петросян, замминистра обороны и зампредседателя «Еркрапа», позитивный, но ничем особо не примечательный парень. Я начал резко:

— Что? Что случилось? Я же сказал, чтобы здесь никого из посторонних не было!

Алик мямлит:

— Да вот… мы приехали… вот там все собрались… мы… Так и не договорив, бочком — то ли стесняясь, то ли побаиваясь, — он подходит к столу и кладет на него какую-то свернутую бумажку. Я беру ее в руки, разворачиваю:

— Что это?

— Ну… мы посовещались… и все говорят, что… если… если вот эти люди будут назначены на эти должности, то мы все вас поддержим.

Красной ручкой на этой бумажке были расписаны все ключевые посты. Расклад они придумали такой: министр обороны остается на своем месте. Его брат, который работал у нас в МЧС, становится министром безопасности. Министр по производственным инфраструктурам Ширханян выбрал себе место премьера. Кстати, о Ширханяне я Вазгену несколько раз говорил: «Ты разве не видишь, что он мошенник и интриган? Что ты в нем нашел?». Дальше в списке на должность прокурора шел Гагик Джангирян, а в заместители премьера метил Андраник Кочарян. В общем, они все успели поделить между собой.

— Вот, посмотрите… Если вы согласны… То тогда… как бы… мы…

И тут я сорвался.

— Вы просто мерзавцы! У меня в зале заложников еще человек шестьдесят, еще трупы в зале не остыли, а вы уже должности делите? Скоты!

В общем, я их послал нецензурно.

Скомандовал: «Марш отсюда в Министерство обороны! Разрешу здесь ситуацию — приеду туда разбираться с вами». Они, понурив головы, вышли…

Я пришел в ярость: не ожидал такого даже от них. Эту бумагу я храню у себя в сейфе до сих пор. Тогда мне было некогда размышлять о произошедшем. Я просто выкинул эту грязь из головы и продолжал работать.

Службы делали свое дело, время шло, сообщение с залом не прекращалось. Серж Саргсян, который уже успел вернуться из Карабаха, рассказал, что хотел вылететь в Ереван сразу, как только узнал о случившемся, но за ним долго не отправляли военный вертолет. Ссылались на плохую погоду, но, очевидно, погода служила отговоркой — его специально пытались задержать в Карабахе.

Некоторые депутаты, выпущенные из зала, поднимались ко мне и сообщали новые подробности. Постепенно тональность требований террористов менялась, возбуждение уступало место подавленности. Это чувствовалось и по их общению с заложниками. Где-то к полуночи я уже не сомневался, что к утру ситуацию удастся нейтрализовать. И по прослушке, и по докладам тех, кто поддерживал связь с залом, было ясно: наступил перелом. Всю ночь через разных депутатов-заложников Унанян требовал встречи со мной. Около четырех часов утра я разрешил Алику Арутюняну встретиться с террористами. Место встречи и ее детали обсуждал с ними Григор Григорян, а состоялась она в коридоре, прилегающем к залу парламента. Унанян выдвинул два условия сдачи: я гарантирую им безопасность и даю возможность выйти в прямой эфир с обращением. Я не собирался предоставлять прямой эфир преступникам, убившим восьмерых, поэтому решил, что надо подождать еще, пока их воля не сломится окончательно. Они хотели жить, это чувствовалось. «Нам нужны гарантии, что если мы сдадимся, то нас не убьют и будет справедливое расследование и суд». Я сказал: «Передайте им, что суд, конечно, будет». Но Наири Унанян настаивал на встрече со мной: «Нет, мы хотим это услышать напрямую от Кочаряна. Если он с нами встретится и лично подтвердит, то мы сдадимся». Я согласился.

Встретились мы в пять часов утра. Место для встречи выбрала моя охрана совместно с начальником военной полиции: незнакомая мне небольшая комната, может быть кабинет кого-то из депутатов, расположенная рядом с залом, метрах в десяти-пятнадцати от выхода из него. Унанаян пришел туда один, оставив своих подельников сторожить заложников. Со мной находился глава администрации. Первое, о чем меня спросил Унанян: «Вы меня узнали?». Я удивился, поскольку абсолютно не помнил, чтобы мы с ним встречались. «Я у вас в Карабахе был…». Он рассказал, что много лет назад, еще в 1988-м или 1989-м, он приезжал в Карабах с группой студентов-активистов из университета. Я тогда уже стал одним из популярных лидеров движения, и они попросили о встрече. Группа оказалась большой, и я предложил им выбрать нескольких представителей, которых согласился принять. Унанян как руководитель группы вошел в их число. Ситуацию я вспомнил, но самого Унаняна — нет. Его лицо ничем особенным не выделялось, а встречи тогда сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе.

Я спросил, был ли у него личный конфликт с Вазгеном Саркисяном. Он ответил, что нет, но, по его мнению, Вазген мешал развитию страны, стране требовался шок, и Унанян пошел на радикальные меры ради будущего Армении. Я подумал: наверное, он будет цепляться за этот аргумент всю оставшуюся жизнь, чтобы оправдать то, что закончит свои дни в камере. Он попытался настаивать на прямом телеэфире, но я сказал: «Забудь. Никакого эфира ты не получишь. Максимум — вы можете сделать письменное заявление, и его зачитает диктор. В каком контексте он это зачитает — это уже не ваша забота. Если вам хочется, чтобы написанное вами озвучили, мы это сделаем». Он согласился, но при условии, что им дадут телевизор, чтобы они могли все увидеть сами. Я пообещал.

Заявление содержало неприемлемый для меня абзац о Вазгене Саркисяне, и я настоял, чтобы его убрали, — или не будет вообще ничего. Алик Арутюнян отредактировал текст и согласовал его с Унаняном. На все остальные требования я отвечал точно таким же односложным отказом: «Забудь. Забудь. Забудь». Потом не выдержал: «Какие требования? Ты еще не понял, в какой ты ситуации? Что вы натворили? Максимум, о чем вы можете просить, — это сохранить вам жизнь и гарантировать справедливое правосудие!». Он, потупившись, молчал. Передо мной стоял напуганный и растерянный человек, который, кажется, осознавал, что разрушил не только чужие жизни, но и свою собственную. Агрессия исчезла. Единственное, что его сейчас волновало, — что с ним будет дальше. Он поинтересовался, есть ли в Армении смертная казнь. Я ответил, что в связи с процессом вступления в Совет Европы смертная казнь фактически не исполняется.

На этом наш разговор закончился. Позже, когда меня спрашивали, какое впечатление произвел главарь террористов, я отвечал: «Никакое» — и это было правдой.

Унанян вернулся в зал, рассказал своим о результатах переговоров — им гарантировали жизнь и объективный суд. Они посовещались и объявили, что сдаются. Вышли из зала, их тут же арестовали и автобусом военной полиции увезли в следственный изолятор Министерства национальной безопасности. С ними вместе в автобус сели Андраник Маргарян и Григор Григорян как гаранты, что над преступниками не будет самосуда по дороге. В следственном изоляторе Унанян сдал пистолет. Это входило в договоренности о сдаче. Так завершилась эта операция.

За кулисами

Когда террористов увезли, я на минуту зашел в пустой зал. Увидел кровь и следы от пуль. И сразу же уехал в Министерство обороны.

Там по-прежнему было многолюдно. Среди собравшихся увидел и тех, кто посетил меня ночью с требованием должностей. Во мне вновь все закипело, я сдерживал ярость, как мог, но она все равно прорывалась: в резкости голоса и, наверное, в мимике. Я сказал:

— Ситуация разрешилась. Преступники сдались, они арестованы. Но я абсолютно не понимаю, что здесь у вас творилось все это время? Что за идея со списком? Как такое вообще могло произойти? В самый разгар сложнейшей операции, когда я занимаюсь освобождением заложников, когда труп Вазгена Саркисяна еще не остыл, вы — люди, считающие его своим лидером, — уже деретесь за должности! Уже решили, кто займет его место!

Все сидели, потупив головы и пряча глаза. Только Ширханян попросил слова, встал и принялся заверять меня в своей преданности: «Ну что вы, господин президент, почему вы нам не доверяете? Почему вы не хотите опереться на нас? Ведь мы все вместе воевали, вместе проливали кровь…».

Я его резко прервал:

— Слушай, Ваган! Ты кровь нигде не проливал! Ты ближе чем на пятьдесят километров к линии фронта ни разу не подъезжал! Все, что ты делал в военные годы, — это распределял шмотки, направленные в помощь Карабаху, и неплохо на этом зарабатывал. Ты не вправе рассуждать, кто и где проливал кровь!

Потом повернулся к министру обороны:

— А ты? Кто тебе позволил устанавливать блокпосты на дорогах с использованием военной техники?

Тот сидит, руки трясутся, попытался что-то ответить — и не смог ничего произнести, начал заикаться.

— Ладно, — сказал я. — Хватит болтовни. Идите работать. А я разберусь, что со всем этим теперь делать.

Потом некоторые говорили: «Президент приехал и бульдозером проехался по всем». В самом деле, это был очень жесткий разговор.

Так закончился этот день.

В стране объявили трехдневный общенациональный траур, а прощание с погибшими прошло 30 октября в здании Национальной оперы Еревана. Трагедия была экстраординарной и получила большой международный резонанс. Почтить память ее жертв приехали делегации из тридцати стран. Российскую делегацию возглавлял бывший тогда премьером Путин, от Грузии прилетел Шеварднадзе.

Люди шли нескончаемым потоком. Я читал на лицах не только скорбь, но и смущение, и растерянность: как такое могло произойти у нас?

Погибли восемь человек: премьер-министр республики Вазген Саркисян, председатель Национального собрания Карен Демирчян, два его заместителя — Юрий Бахшян и Рубен Мироян, министр по оперативным вопросам Армении Леонард Петросян, академик Национальной академии наук Армении депутат Микаел Котанян, депутат парламента Армен Арменакян. Еще один депутат — председатель редакционного совета газеты «Айастан» Генрик Абрамян, находившийся в зале в момент теракта, умер от сердечного приступа. Двое из погибших — Вазген и Леонард — были близкими мне людьми. С Кареном Демирчяном мы успели сойтись, и я относился к нему с большой симпатией и уважением. Хорошо знал Армена Арменакяна, теплые отношения сложились у меня и с обаятельным вице-спикером Юрой Бахшяном. Остальных погибших я знал хуже.

После теракта остро встал вопрос безопасности должностных лиц. Карен Демирчян в свое время отказался от охраны. На все предложения министра нацбезопасности Сержа Саргсяна он только отшучивался: «Хочешь держать меня под контролем?». У Вазгена Саркисяна охрана была, но в момент вторжения преступников телохранители курили во дворе. Если бы они находились в прилегающем к залу фойе, теракта просто не произошло бы. Но тогда еще не существовало четких инструкций для охраны да и сам сей институт был весьма далек от совершенства. Телохранителей каждый себе выбирал сам, исходя из их личной преданности, тогда как это должно быть задачей государства. Ситуация с охраной должностных лиц отражала ситуацию в стране в целом.

Полицейского, который в тот день нес службу на КПП, осудили за то, что он пропустил пятерых преступников, хотя они прошли в здание по пропускам, а вот те люди, в чьи обязанности входила защита премьера, к ответственности не привлекались: отсутствовал соответствующий закон. По полиции законодательная база существовала, а по охране должностных лиц — нет…

Политические последствия теракта

Следующие полгода стали для меня очень сложными. Сразу же после похорон начались разговоры и рассуждения: «А кому был выгоден расстрел парламента? Кто за этим стоит?» Пошли намеки, что я и Серж причастны к теракту, потому что с Вазгеном Саркисяном у меня якобы были напряженные отношения. Эта чушь просто не укладывалась у меня в голове. Слухи распускали те люди, которые не добились в трагическую ночь желанных должностей и понимали, что за содеянное придется отвечать.

Еще больнее было от того, что вся эта свора принялась активно общаться с семьей Вазгена Саркисяна, внушая его родным мысли о моей причастности к его гибели. Руководство операцией по разоружению террористов называли чуть ли не главным доказательством моей причастности к теракту. Я взял ответственность за жизни многих людей, успешно с ней справился, и это обернулось против меня? Это не укладывалось у меня в голове, было чудовищно несправедливо и стало для меня чрезвычайно тяжелым испытанием. Я прокручивал в голове тот день, вспоминал, как уходил от меня Вазген, радостный и вдохновленный надеждами на будущее Карабаха. С горечью думал: ведь он мог остаться у меня, но пошел в парламент, чтобы «не обижать деда». А если бы не пошел? Может, не будь его там, ничего бы не произошло? И они оба с «дедом» остались бы живы? Я многое бы дал, чтобы вернуться в прошлое и переиграть ту сцену по-другому… Но изменить прошлое никому не под силу. Все, что я мог сделать, — здесь, в настоящем, попытаться преодолеть последствия того, что уже случилось.

В первую очередь требовалось выбрать новое руководство парламента: председателя и двух заместителей, которые смогут обеспечить работу Национального собрания, мы это сделали — без сложностей, с соблюдением прежних квот между РПА и НПА. После этого мне предстояло назначить премьера и вместе с ним сформировать новое правительство. Для нормальной работы правительству нужна опора в парламенте, отражающая его партийную позицию. Задача осложнялась тем, что лидеры партий, составляющих парламентское большинство, — Вазген Саркисян и Карен Демирчян — погибли, а заметных вторых номеров ни в РПА, ни в Народной партии не было. Я почти не знал депутатов из партии Демирчяна, а с большинством представителей РПА меня связывало лишь шапочное знакомство. В формирование предвыборных списков блока «Единство» я не вмешивался: понимал, что это предполагает сложные внутрипартийные и межпартийные компромиссы, и мне не хотелось заниматься их поиском. Мне требовался союз с парламентским большинством, но выстраивать его я намеревался через Вазгена и Карена Демирчяна. А их больше не было… Распустить парламент и созвать новые выборы я не мог: по Конституции, президент получает право это сделать только через год после предыдущих, а прошло всего пять месяцев. К тому же роспуск парламента — шаг экстраординарный, он может породить новые сложности. Что делать? На кого опереться, чтобы не получить враждебный парламент? Это стало первостепенной и чрезвычайно сложной задачей. Ситуацию усугубляла атмосфера всеобщей подозрительности и политической неопределенности, создавшаяся после теракта. Участники ночного собрания в Минобороны не сомневались, что я не прощу им попытку оказать на меня давление в те трагические часы. Они изо всех сил стали раздувать версию о причастности властей к теракту, чтобы любой ценой добиться моей отставки. Борьба за власть прямо на глазах стала приобретать уродливые формы, и я искал решения, способные снять или хотя бы ослабить напряжение.

Неожиданно для всех я назначил премьер-министром младшего брата Вазгена Саркисяна. Идею подал Давид Задоян, министр сельского хозяйства. Задоян родился в той же деревне, что и Вазген, и хорошо знал его семью. Он попросил приема и рассказал, что все мои противники постоянно вьются вокруг родных Вазгена Саркисяна, даже те, кто при жизни его не любил. Они настраивают семью против меня и Сержа, чтобы использовать ее в своих политических целях. Давид тесно общался с родными Вазгена и знал их настроения, поэтому он предложил: «Может быть, назначить премьером Арама, младшего брата Вазгена?». Арам тогда работал директором цементного комбината. Я его толком не знал, лишь пару раз видел у Вазгена дома. В наших разговорах Арам никогда не участвовал, даже за стол с нами не садился, а только ухаживал за гостями. Я сказал: «Работа премьера сложная, у Арама нет опыта, и я не знаю его способностей». Задоян стал его хвалить: «Он толковый парень. А главное — такое назначение поможет снять все подозрения!». Идея выглядела разумной. К тому же на должность премьера все равно надо было искать человека из блока «Единство», и я согласился. Вызвал Арама к себе, поговорил с ним и назначил премьер-министром.

Чтобы показать свою открытость и обеспечить полное доверие к следствию по теракту, согласовал с Арамом абсолютно все назначения по силовым структурам. Я сразу же принял отставку Сержа Саргсяна из МНБ и перевел его в администрацию президента. Составил список из заместителей МВД и МНБ и сказал Араму: «Вот эти люди, на мой взгляд, могут возглавить эти ведомства — и по своим профессиональным качествам, и по опыту. Кого из них ты хорошо знаешь? Кому полностью доверяешь? Давай выберем вместе, чтобы потом, когда они будут заниматься расследованием теракта, никто не мог бы усомниться в их объективности». Мы остановились на Айке Арутюняне и Карлосе Петросяне — они стали министрами внутренних дел и национальной безопасности. Я пошел дальше: «Есть ли кто-то в прокуратуре, кому ты доверяешь, как себе?» Арам назвал друга своего детства, который работал прокурором их родной Араратской области. Человек этот по своим качествам с трудом тянул даже на районного прокурора, а должность получил только благодаря протекции Вазгена Саркисяна и близости к его семье. Но я пошел на то, чтобы назначить его главным прокурором Армении. Сейчас важнее были не его личные и профессиональные качества, а то, что он с детства дружил с Арамом и был вхож в их семью.

Должность главного прокурора тогда занимал Агван Овсепян, которого я знал еще по Карабаху, — он был родом из другого края, но еще в советское время работал следователем у нас в прокуратуре. Его, человека принципиального и опытного профессионала, прошедшего карьерный путь от следователя до главного прокурора, уважали все. Это о многом говорило: людям, долго служившим в прокуратуре, редко удается сохранить к себе уважительное отношение окружающих. Я открыто сказал ему: «Агван, мы знакомы много лет и мое отношение к тебе не изменилось. К твоей работе у меня нет абсолютно никаких претензий. Но тебя воспринимают как близкого мне человека, и это в сложившейся ситуации — большая проблема. Я назначаю на твое место другого, чтобы к следствию никто не смог предъявить претензии. Вот так случилось. Надеюсь, ты меня понимаешь. Останешься заместителем прокурора, а там видно будет».

Дело по теракту — уголовное дело — по просьбе Арама передали из ведения МНБ под надзор военной прокуратуры. Мотив тот же: военный прокурор Гагик Джангирян был родом из той же деревни и входил в круг близких к семье Вазгена людей. Я стремился создать такую ситуацию, в которой невозможно было бы сказать, что расследование велось с недостаточным рвением, а его результаты — предвзяты. И сами следственные действия, и контроль за ними полностью осуществлялись людьми, близкими к семье Вазгена и назначенными по представлению его брата. Думаю, в долгосрочной перспективе это было правильным решением, чего нельзя сказать о назначении самого Арама Саркисяна на должность премьера.

Арам оказался не готов к такой ответственности ни уровнем знаний, ни управленческим опытом, ни характером. Встречались мы с ним каждую неделю, и уже на второй встрече я понял, что сильно ошибся, поставив его во главе правительства. У нового премьера полностью отсутствовали системность, последовательность и способность выделять приоритеты. Я и предположить не мог, что он до такой степени лишен управленческих навыков — все-таки директор завода! Позднее выяснилось, что цементным заводом, по сути, руководил не он, а главный инженер. Кроме того, Арам оказался сильно подвержен чужому влиянию. Его точка зрения зависела от того, с кем он больше общался за последние несколько дней или часов — а это чаще всего оказывались люди с планами и намерениями, идущими вразрез с моими. Словом, кроме внешнего сходства, ничего общего с Вазгеном у его брата не было. В ситуации, когда в экономике существовала масса проблем, иметь такого премьера было непозволительно. Все видели, что в стране ничего не двигается, решения не принимаются, правительство буксует, несмотря на то что многие из министров — хорошие управленцы. Экономика отреагировала мгновенно: конец 1999-го и начало года стали периодом серьезного спада.

Параллельно началось следствие. Длинный и тяжелый процесс тянулся больше года. Создавалось впечатление, что основная задача следствия — найти хоть что-нибудь, подтверждающее мою причастность к теракту. Как свидетель, я дал письменные показания о том, как вел переговоры с террористами в ту ночь, и больше никак в следственном процессе не участвовал. Раз в неделю, как и раньше, до теракта, встречался с главным прокурором, и он коротко, буквально в двух словах, информировал меня об общем ходе следствия. Встречался и с военным прокурором, дважды — по его просьбе. Это был тот самый человек, Гагик Джангирян, который в ночном списке на раздачу должностей значился главным прокурором, а в эти дни, став руководителем следствия, почувствовал себя вершителем судеб. Все вдруг стали опасаться Джангиряна — ведь по его милости любой мог угодить в список пособников расстрела парламента, — и, похоже, он этим наслаждался. На одной из наших с ним встреч, в декабре, Джангирян сказал, что Наири Унанян дает косвенные показания на Алика Арутюняна и что в интересах следствия его должны допросить и устроить очную ставку. Лишь несколько лет спустя я узнал, что Унаняна пытали, чтобы выжать из него нужные показания, причем дело дошло даже до каких-то инъекций. В середине декабря Алик подал в отставку с должности моего советника. Мне пришлось объяснять, что отставка связана с необходимостью обеспечить полную объективность следствия. В тот же день Алика арестовали. Еще раньше был заподозрен в связях с террористами и арестован депутат парламента Мушег Мовсисян, а в январе та же участь постигла заместителя директора Первого канала телевидения Арутюна Арутюняна.

Давление на следственную группу нарастало с каждым днем. Все ждали новых скандальных арестов, но… они не последовали. Более того, началась утечка информации из самой следственной группы: выяснилось, что никаких оснований держать в изоляторе тех, кто к этому моменту был уже арестован, нет. Адвокатам Мовсисяна и Арутюняна не представили ни единого факта, подтверждающего хоть какую-то причастность их подзащитных к преступлению. К марту-апрелю Гагик Джангирян оказался в весьма затруднительной ситуации. На него давили те, кто всячески хотел использовать следствие для моей отставки, требуя новых арестов и скандальных разоблачений. А оснований для арестов и материалов для разоблачений не было! Джангирян метался между семьями Вазгена и Демирчяна, «Еркрапа» и РПА, оказавшись перед трудным выбором. Поддаться давлению и пойти на полную фальсификацию следственных действий? Но это значит сделать всю следственную группу преступниками. Или остановиться, не переходить черту, за которой велик риск самому оказаться на скамье подсудимых? Воинственные заявления военного прокурора, звучавшие сразу после создания следственной группы, сменились неуверенными, размазанными и уклончивыми сообщениями о ходе следствия. Это стало явным индикатором его выбора.

Однажды в начале марта Джангирян умудрился оказаться на совместной пресс-конференции с руководителями РПА и НПА сразу после расширенного заседания Совета «Еркрапа». Они требовали, чтобы я отправил в отставку Сержа Саргсяна и Тиграна Нагдаляна, руководителя Первого канала телевидения. Присутствие Джангиряна на подобном мероприятии выходило за рамки прокурорских обязанностей, о чем мне пришлось ему напомнить. Он попытался выкрутиться: промямлил что-то невнятное о том, что, мол, на него давили, он не сумел увернуться и якобы вообще пошел туда, чтобы удержать людей от необдуманных поступков.

В апреле суд отказался продлить меру пресечения Алику Арутюняну из-за отсутствия оснований держать его под арестом. Позднее были освобождены и другие люди, арестованные по надуманным обвинениям: вся их вина заключалась лишь в факте знакомства с Унаняном. Надежда на громкое дело о глобальном заговоре таяла на глазах, и это не на шутку встревожило всех, кто пытался на этой волне добиться смены власти. В Минобороны, Сардарапате, Цахкадзоре и в других местах начались многочасовые собрания недовольных: люди писали заявления, требовали привлечь к ответу организаторов теракта, подразумевая под этим меня и Сержа. Распространяли слухи, что Вазгена убрали спецслужбы — якобы он выступал против решения карабахского вопроса. Борьба за власть, а значит — за мою отставку, стала открытой и агрессивной, началось целенаправленное раскачивание внутриполитической обстановки.

Напряжение мое было колоссальным, загруженность — запредельной. Кроме собственных функций, мне приходилось заниматься вопросами безопасности и заброшенной премьером экономикой. И все это — в гнетущей внутриполитической атмосфере. И вдруг вечером 22 марта раздается звонок из Карабаха: совершено покушение на Аркадия Гукасяна. Сказали, что он тяжело ранен, но жизни не угрожает опасность. Раздроблены кости на обеих ногах ниже колен, готовятся к операции. Первая мысль: вот черт, только этого нам не хватало! Агван Овсепян попросился сам поехать в Степанакерт для оказания помощи в расследовании, туда же направили группу спецназа МНБ. Докладывали мне по несколько раз в день. В течение суток арестовали всех причастных к покушению, в том числе — по подозрению в его организации — Самвела Бабаяна.

Поскольку кабинет министра обороны превратился в штаб заговорщиков, я в середине марта своими указами обновил командный состав МО, чтобы оградить войска от вовлечения в политику. В апреле Гагик Джангирян вдруг пожаловался мне: парламент пытается устроить из расследования политическое шоу, что мешает работе следственной группы. Он попросил меня избавить его от обязанности докладывать в парламенте о ходе следствия. Просьбу военного прокурора я выполнил, дав ему официальную рекомендацию отменить эти доклады.

Тем временем экономика продолжала катиться вниз, госаппарат находился в парализованном состоянии. Ни одна программа не выполнялась, никакие реформы не проводились — все просто встало. Срочно требовалось восстановить контроль над внутриполитической ситуацией. Смена несостоятельного премьера и обновление правительства были лишь вопросом времени. И тут вдруг в конце апреля Вардан Осканян мне докладывает, что готовится визит премьера в Москву без какого-либо участия МИД Армении. Это являлось прямым нарушением установленного порядка организации внешнеполитической деятельности. Оказалось, что визит премьера лично готовил наш министр обороны Вагаршак Арутюнян по каналам Министерства обороны России, что было совершенно неприемлемо. Действовал Арутюнян через генерала Ивашова, которому каждый день, как адъютант, докладывал обстановку в Армении. (Что чрезвычайно раздражало его коллег по министерству.) Также мне передали — уже из нашего посольства в Москве, — что этот визит будет использован против меня во внутриполитических целях и даст повод для спекуляций о том, что Москва поддерживает в Армении противников президента. Чтобы упредить такое развитие событий, я поручил связаться с Кремлем и сказать: подобный визит нежелателен, и я намерен освободить премьер-министра от занимаемой должности. Лучше воздержаться от приема Арама Саркисяна в Кремле и Белом доме, чтобы избежать неловкой ситуации, когда премьера снимают сразу по возвращении из Москвы. Визит все-таки состоялся в пятницу 8 апреля. Наши пожелания частично учли, делегацию Армении приняли Касьянов и министр обороны Иванов. В понедельник 2 мая моим указом премьер-министр Арам Саркисян был снят с должности, правительство отправлено в отставку. Чуть позже, еще одним указом, Вагаршак Арутюнян — уже бывший министр обороны — лишился генеральских погонов за дискредитацию воинского звания и чести высшего офицерского состава.

Примечательно, что сразу после этих событий в стране вдруг все успокоилось. Общество, уставшее от затяжных политических интриг, вздохнуло с облегчением, сбросило с себя изматывающее чувство роковой жертвенности, овладевшее им после теракта, и обратило свои взоры вперед. Через неделю я назначил премьер-министром Андраника Маргаряна, руководителя фракции блока «Единство», человека из ветеранов РПА, где он состоял со времен Ашота Навасардяна. В советское время Маргарян был даже осужден за диссидентство. Предложил он себя сам в разговоре с Сержем — сказал, что сыт по горло происходящим в стране и хочет быть максимально полезным. Знал я его плохо, но принял и выслушал. Назначил, но считал это временным, ситуативным решением — в лучшем случае до следующих парламентских выборов — и ошибся. Андраник оказался хорошим премьером и проработал более семи лет, вплоть до смерти от инфаркта в марте 2007 года.

Так разрешился внутриполитический кризис, вызванный расстрелом парламента 27 октября 1999 года. Преследовать я никого не стал, хотя многие этого заслуживали. Посчитал, что такие люди сами находят себе проблемы и жизнь накажет их и без меня. Меня ждали другие дела, которые требовали времени и энергии.

Дело о теракте в парламенте было направлено в суд 1 декабря 2000 года. Гагик Джангирян остался фактическим руководителем следственной группы. Прокурор Борис Назарян, назначенный по просьбе брата Вазгена, занимал свою должность до окончания следствия. Спустя четыре года, в марте 2004 года, главным прокурором республики вновь стал Агван Овсепян.

В те дни я так и не позвонил Тер-Петросяну. Желание это сделать, возникшее после нашего телефонного разговора той трагической ночью, полностью исчезло. Весь агитпроп АОДа более шести месяцев работал в унисон с теми, кто раскачивал внутриполитическую ситуацию. В своих статьях и публичных выступлениях они постоянно обвиняли меня в причастности к расстрелу парламента. Не думаю, что все это могло происходить без ведома и одобрения Тер-Петросяна.

В целом с момента теракта и вплоть до мая 2000 года в стране царила обстановка, не имевшая ничего общего с понятием институциональности в государственном строительстве. Партии в Армении, как правило, создавались и держались на авторитете и влиянии лидеров, внутрипартийная иерархия не выстраивалась, демократия не поощрялась. Поэтому заметным и влиятельным личностям второго эшелона неоткуда было взяться. С потерей своих руководителей партийная элита РПА и НПА почувствовала себя осиротевшей и потянулась к их семьям в надежде, что символы — фамилии и внешнее сходство с погибшими — помогут их партиям сохранить влияние и вес в обществе. Контроль над парламентским большинством фактически перешел к семьям погибших лидеров блока «Единство». Они принимали непосредственное участие в кадровой политике: все назначения от РПА обсуждались и решались в семье Вазгена Саркисяна, а от НПА — в семье Карена Демирчяна. И это при том что ни один человек из этих семей раньше абсолютно не был вовлечен в политическую деятельность. Никто из них не владел управленческими навыками и не имел никакого отношения к формированию предвыборного блока. Теракт в парламенте стал сильнейшим испытанием политической системы страны, выявив ее чрезвычайную хрупкость и уязвимость. Вот к таким последствиям привел пережитый страной шок, приправленный ущербным восприятием государственности через призму семейно-родовых связей.

Часть населения Армении еще долго отказывалась признавать очевидное: пятеро экстремистов ворвались в парламент и убили на глазах десятков свидетелей восемь человек; заявили, что таким способом хотели вывести народ на улицу и сменить власть; не скрывали ни своих имен, ни своих намерений. Правда выглядела настолько простой, что многие просто не хотели в нее верить. Наверное, родственникам погибших психологически было легче думать, что их близкие стали жертвой масштабного заговора, чем смириться с мыслью, что это дело рук шестерых отморозков, решившихся на теракт…

Вскоре после трагедии я встретился с женой одного из погибших, Юрия Бахшяна. Она спросила: «Ну как же так? Пришел какой-то Наири Унанян — не пойми кто — и безо всякой причины просто взял и убил их?». Ну что ей на это скажешь? Теория заговоров — штука живучая. Для меня же неспособность людей принять реальность обернулась еще и тем, что после случившегося я больше не мог общаться с семьей Вазгена Саркисяна. И мне бесконечно жаль, что так произошло, потому что мы с Вазгеном действительно были близкими друзьями.

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
Тест для фильтрации автоматических спамботов
Target Image